Стих про белого мишку

A- A A+


На главную

К странице книги: Донцова Дарья. Камин для Снегурочки.



Дарья ДОНЦОВА

КАМИН ДЛЯ СНЕГУРОЧКИ

Все события, описанные в книге, никогда не происходили в действительности. Сюжетные линии выдуманы, совпадения имен и фамилий случайны. 

ГЛАВА 1

Никогда не знаешь, с какой стороны к тебе подползет неприятность. И вообще, никому не известно, что с ним случится через пять минут.

Как-то в начале июня я сидела в кафе вместе со своей подругой Ленкой Горбуновой. Время было довольно позднее, около полуночи, но, как ни странно, я никуда не спешила. Дело в том, что все мои домашние уехали кто куда, и мне предстояло провести несколько дней в одиночестве. Первые сутки я наслаждалась тишиной и покоем, на вторые загрустила, а на третьи, решив отвлечься, отправилась на встречу с Ленкой.

Мы славно провели время, выпили кофе, поели пирожных, а потом я с завистью сказала:

– Какие у тебя красивые волосы!

– Ага, – кивнула Ленка, – правда шикарные?

– Словно из рекламного ролика, – кивнула я, – густые и блестящие. А у меня! Просто кошмар! Мою их каждый день, и все равно тусклые, не лежат, секутся на концах. Да еще ногти в последнее время слоиться начали. Наверное, старость подбирается.

– Глупости, – захихикала Ленка, – какие наши годы! Просто нехватка витаминов.

– Я их принимаю каждое утро!

– Значит, не те! – не сдавалась Ленка. – У меня, между прочим, на голове тоже сено торчало, пока одно средство не посоветовали. Во, гляди.

С этими словами Ленка вытащила из сумки пластиковый флакон, набитый большими розовыми капсулами.

– Помогает классно, – заверила меня она, – через три дня я совсем другой вид приобрела.

– Дай название спишу, – загорелась я, – тоже хочу попробовать!

Ленка открутила пробку, потом, высыпав на салфетку примерно двадцать желатиновых капсул, сказала:

– На, попробуй. Сначала сразу надо слопать пять штук, а потом после каждой еды по две. Волшебное средство, только дорогое.

– Ты мне просто название скажи, – улыбнулась я, – сама куплю.

– Оно у нас не продается, – вздохнула Ленка. – Его мне Колька привез из Китая. Это их народная примочка, супер-пупер-полезная. Если через три дня поймешь, что тебе лучше становится – энергия прибывает, волосы заблестели, сон наладился, – позвони мне, а я Кольку попрошу, он и тебе витаминчики из Пекина притащит.

– Ну спасибо, – обрадовалась я.

– Ты сразу-то пять штук прими, – велела Ленка.

– Большие очень, – скривилась я, глотая капсулы.

– Ради красоты можно потерпеть, – хмыкнула подруга.

Мы расплатились по счету, я проводила Ленку до ее машины.

– Звони! – крикнула Горбунова и умчалась на бешеной скорости.

Я осталась одна, надо было ехать домой, но отчего-то на меня напал столбняк. Начало июня в этом году выдалось просто замечательное. Вот уже несколько дней термометр стабильно показывает плюс двадцать три, на небе ни облачка, редкая погода для столицы. У нас ведь, как правило, на Новый год расцветают розы, а в июне валит снег.

Улица, вернее, маленький переулочек, где располагалось кафе, выглядела пустынной. Впрочем, завтра рабочий день, и, несмотря на великолепную погоду, большинство москвичей уже улеглось спать. Если честно, я сама не слишком люблю посещать злачные места, расположенные на окраине Москвы, но Ленка недавно переехала в район новостроек, и, когда я, позвонив, сказала: «Давай встретимся», она ответила: «Если тебе все равно где, то лучше в ресторанчике „Винни-Пух“, там кормят отлично, кофе варят классный».

– Где же такой трактир? – изумилась я.

– А недалеко от моей новой квартиры, – пустилась в объяснения подруга, – извини, к себе не зову, у меня стены штробят под проводку. Грязища повсюду! Вот закончу ремонт, тогда и приглашу на новоселье. Ну какая тебе разница, где нам встречаться? А мне нельзя далеко от квартиры уезжать, мало ли что. Этот «Винни-Пух» вполне приличное место, тихое, народу никого, кормят хорошо!

И вот сейчас я стою совершенно одна, поздним вечером, даже ночью, в незнакомом, почти не заселенном районе, а вокруг ни души. Мне неприятно и некомфортно.

Внезапно стало душно. Наверное, собиралась гроза. Не успела в голове возникнуть эта мысль, как перед глазами блеснула молния, но грома не было слышно. «Надо поспешить домой», – вяло подумала я, пытаясь оторвать ноги от асфальта, и тут прямо передо мной снова ударила молния. Яркий свет вспыхнул в глазах, на голову словно надвинули тесную, тяжелую шапку, потом внезапно потемнело. Я хотела было шагнуть вперед и оказалась в кромешной темноте…

– Отметь там, – донеслось из плотного тумана, – два часа ровно, бирку нацепи.

– Ага, – ответил другой голос, тоже мужской, но более высокий. – А че писать?

– Учи вас всему! Число, время и паспортные данные.

– Так у ней документов нет.

– Тогда пиши – неизвестная, пусть ее к неопознанным положат.

Я попыталась открыть глаза, но ничего не вышло. Чьи-то грубые, крепкие пальцы схватили меня за левую щиколотку.

– Слышь, Колька, – сказал мужчина, – а у ей ногти лаком помазаны, розовым таким.

– И че?

– Не похожа она на бомжиху.

– Ты нам сложностей не создавай, – обозлился Колька, – документов нет? Нет! Вот и отправляй куда велено, не наше это дело, понял, Толян?

– И не грязная она, – бубнил Толян, что-то делая с моей ногой.

– На одежду глянь, – сказал Колька, – дерьмо вонючее.

– А сама-то чистая, – не успокаивался Толян. – Руки тоже аккуратные!

– Заткнись!

– Так маникюр есть! И видишь полоску на пальце, такую белую.

– И че?

– Она кольцо носила! Не, это не бомжиха.

– Толян, – сурово заявил Колька, – тебя сюда на практику прислали? Вот и учись у меня. Вези в морг. Я хочу спокойно матч посмотреть, ей уже до лампочки, где лежать, а наши с такой командой больше никогда играть не будут. Завтра Семен Петрович явится, и разберемся. Маникюр, педикюр… С улицы привезли, в одежде рваной, без обуви, документов нет…

– А ноги чистые, – зудел Толян, – как же она босиком ходила и не испачкалась? Нелогично.

– Пошел ты со своей логикой, – заорал Николай, – вот несчастье на мою голову! Практикант хренов! Ее «Скорая» в приемный покой приволокла! Одну! С улицы! Тетка померла, к несчастью, не у них в машине, а у нас в коридоре, отправляй ее в морг! Да не в первый, к приличным, а во второй, к бомжарам. Небось проститутка! Отсюда и ногти крашеные. Попользовались ею и вышвырнули…

– Не получается по-твоему!

– Ну все, – рявкнул Николай, – матч уже пять минут идет! Умерла так умерла, блин.

Хлопнула дверь. Пока мужчины спорили, я пыталась открыть глаза или рот или пошевелиться, но отчего-то ни одна часть моего тела не повиновалась мне. Руки, ноги не желали двигаться, шея не поворачивалась, и диалог парней я слышала словно сквозь вату, никаких эмоций он у меня не вызвал. Кто-то умер… Я, скорей всего, сплю и вижу дурацкий сон.

Чьи-то руки подняли меня, уронили на железный матрас, потом кровать затряслась…

– Ты чё ее головой вперед толкаешь, – загундосил Толян, – ногами положено!

– Молчи, студент, – ответил звонкий девичий голос, – нашелся тут!

Я пыталась вырваться из вязкой темноты, облепившей меня, хотела спросить: «Что случилось?» – но пошевелить губами не сумела и заснула…

– И кто из них? – раздался мужской голос.

– Ну… вон та, наверное, – ответил второй мужчина, – слева, бери ее.

– На бирку глянь, – велел первый.

– Ща, не, Макс, лучше сам позырь, не разобрать.

– Ты, Витька, очки себе купи!

– Пошел на…

– Сам иди! Это она! Видишь, написано «неопознанный», клади сюда.

– Во блин, тяжелая!

– Так мертвое тело завсегда тяжельче живого, подымай.

Чьи-то руки схватили меня, понесли, потом по лицу пробежал ветерок.

– Внутрь пихай.

– Нормалек, улеглась.

– Теперь куда?

– Поглупей чего спроси, к Ивану.

Из моей головы медленно начал уходить туман, и появились какие-то ощущения. Через некоторое время я поняла, что лежу на спине, на чем-то жестком, подпрыгивающем, мне очень холодно, неудобно и плохо. Но это определенно не явь, а ужасный, кошмарный сон. Иначе почему я никак не могу открыть глаза?

Внезапно тряска прекратилась, послышался противный лязг.

– Привезли? – прозвучало издалека.

– Да.

– Где?

– В кузове.

– Ясное дело, не на сиденье, показывай.

– Вот.

Повисла тишина. Потом мужик с негодованием воскликнул:

– Это что? Ты кого припер, Витя?

– Как велели, из морга, неопознанная, нам Николай Михайлович выдал. Мы ему заплатили, все путем, – затарахтел тот, кто отзывался на имя Виктор, – не сомневайтесь.

– Идиот! Кто это?

– Так, Иван Николаевич, – труп!

– Чей?!

– Ну… как велено… бабы!

– Какой?

– …э …неопознанной!

– И где ты… его взял?

– Так Николай Михайлович выдал. Она к ним в ночь поступила, вчера, то есть сегодня. Документы он похерил, вот и получается, что о ней никто не знает. Все как надо.

– Витя, ты…

– Да че я сделал-то!

– Дерьмо, – заорал Иван Николаевич, – никому ничего поручить нельзя! Все самому делать надо! Урод! Кретин!

– Так че я не так сделал? – обиженно занудил Витя.

– Все, – бушевал Иван Николаевич. – Мне нужна старуха! Ста-ру-ха! Баба семидесяти лет! Или около того, а здесь кто, а? Ей пятидесяти не дать!

– Намного моложе будет, – встрял еще один до сих пор молчавший мужчина, – вон грудь какая!

– Молчи, придурок, – взвизгнул Иван Николаевич, – только о сиськах и думаешь, гондон!

– Мне такую Николай дал, – отбивался Виктор.

– Ну, ща ему мало не покажется, – пообещал Иван Николаевич.

Послышалось тихое пиканье, потом мужик гаркнул:

– Колька, сучий потрох, кого мне прислал! Мне бабка нужна старая…

Вяло слушая его речь, щедро пересыпанную матом, я изо всех сил пыталась проснуться.

– Езжай опять к Кольке, – велел Иван Николаевич.

– А эту куда? – спросил Витя.

– Куда, куда, на холодец сварите.

– Скажете тоже, – хихикнул Виктор, – назад, что ли, тащить?

– Нет! Колька уже заплатил, чтоб не болтали. Заройте ее с Лешкой в лесу.

– Сделаем, – прозвучали дуэтом голоса.

– Быстро засыпьте – и к Кольке, – велел Иван Николаевич, – твари, идиоты!

Вновь послышался лязг, пол подо мной затрясся. Я попробовала крикнуть, но не сумела. Очень быстро шум мотора стих. Грубые руки схватили меня за щиколотку, протащили и бросили, на этот раз не на железо, а на что-то мягкое.

– Неси лопату, Лешка.

– А ее нет!

– Ты че, не взял?

– Не.

– Идиот!

– Сам такой!

– …

– От… слышу!

– Ладно, – слегка успокоился Витя, – жди тут, съезжу за заступом.

– Я с тобой.

– С какой стати?

– Не останусь с ней один!

– Во придурок! Боишься, что ли?

– Ага, – честно признался Леша, – мне от трупов нехорошо.

– Ну ты и чмо! Мертвецы безобиднее живых.

– Не, я с тобой поеду.

– А эту кто караулить будет?

– А че с ней сделается? Пусть лежит. Или сам оставайся, а я за лопатой сгоняю, – предложил Леша.

– Нет, – быстро буркнул Витя, – вместе прокатимся.

Повисла тишина, я, плохо понимая, что происходит, пошевелила рукой… И тут со всего размаху мне на живот шлепнулось что-то скользкое, мягкое, отвратительное…

Из груди вырвался жуткий крик, я села и раскрыла глаза… Вокруг стеной стоял лес, серый рассвет едва проникал сквозь кроны деревьев. В легком недоумении я огляделась и мгновенно просекла ситуацию. Господи, я умерла, попала в морг, оттуда меня, спутав с кем-то, увезли. А вот теперь, чтобы исправить ошибку, парни снова поедут в трупохранилище, а меня сейчас зароют тут, вот на этой симпатичной поляне. Мои могильщики забыли лопату, скоро они вернутся. Надо бежать отсюда с реактивной скоростью. Ни в коем случае нельзя дожидаться этих Витю и Лешу. Парни явно принадлежат к криминальному сообществу. Ну кому еще придет в голову брать из больницы неопознанное тело?

Я вскочила на подгибающиеся от слабости ноги, дикий, животный страх прибавил мне сил. В ту же секунду стало понятно, что я совершенно голая. На секунду меня охватило отчаяние, но вдруг взгляд упал на лежащее передо мной грязное серое байковое одеяло. Я схватила его, набросила на плечи и понеслась сквозь кустарник, не чуя земли под босыми ногами.

ГЛАВА 2

Сколько времени я летела сквозь лес, сказать трудно. Ужас гнал меня словно сыромятной плетью. Вдруг деревья расступились, и я увидела пустынное шоссе. Радость охватила меня. Дорога обязательно выведет к какому-нибудь населенному пункту, и по ней может проехать машина.

И тут показалось ярко-красное пятно. Оно быстро приближалось ко мне, превращаясь в красивую иномарку. Я бросилась автомобилю наперерез.

– Помогите!

«Мерседес» замер. Из окошка высунулась светловолосая девушка.

– Ну ваще, – воскликнула она, – ты пьяная? Или обкуренная?

– Помогите!

– Вау! Тебя ограбили?

– Да, – быстро сказала я.

– Ну садись, – сморщилась девушка, – довезу до Москвы.

Я влезла в «Мерседес» и затряслась от холода.

– Эк тебя ломает, – пожалела меня девица, – небось мескалин жрешь? Или на дорожке сидишь?

– Вы о чем?

– Какие колеса хаваешь?

– Я не наркоманка.

– Нормалек! Ладно, будем знакомы, я – Глафира. Узнала небось?

– Кого? – стуча зубами, спросила я.

– Меня, – горделиво ответила девушка, – я – Глафира.

– Нет, простите, а вас надо узнавать?

Девушка тряхнула копной светло-русых мелкозавитых волос.

– Все отчего-то мигом ко мне целоваться лезут. Ты что, телик не смотришь?

– Очень редко. Вы ведете какую-то программу? Ток-шоу?

Глафира засмеялась.

– Не. Пою в группе «Сладкий кусочек». Неужели ничего про нас не слышала? Вот эту песенку, например.

Бойко вертя рулем, Глафира слабеньким, дрожащим голоском завела: «Милый уехал, в жизни все обман…»

– Ой, конечно, знаю, это вы исполняете?

– Да.

– Очень приятно, меня зовут…

Внезапно я замолчала. А как меня зовут?

– Ну, – поторопила Глафира, – так как тебя звать?

– Не помню, – оторопело ответила я, – имя из памяти вылетело.

– А фамилия, – хихикнула Глафира.

– …э …тоже.

– Чего же ты врала, что не глотаешь колеса, – откровенно развеселилась добрая самаритянка, – наркоша!

– Ей-богу, я не пользуюсь стимуляторами.

– И как тебя звать, не скажешь?

– Нет, – пробормотала я, чувствуя, как в душе снова нарастает ужас, – ничего не помню. Вообще.

– Где живешь?

– Понятия не имею.

– Телефон назови.

– Ну… Нет, не могу.

– Во блин, – хлопнула рукой по баранке Глафира, – класс! И чего делать теперь? Куда тебя везти? Почему ты голая, в одеяле?

Я поежилась.

– Плохо помню. Вроде меня хотели убить, а я удрала, но это все.

Глафира хмыкнула:

– Ловко. Может, в милицию поедем?

– Не надо, – испугалась я.

Певица рассмеялась:

– Понятно. Катим ко мне, там Свин сидит, он разберется.

– Это кто Свин? – спросила я, тщетно пытаясь унять дрожь.

Глафира нажала на кнопочку, по моим босым ногам повеяло теплым ветерком.

– Свин? Продюсер. Сиди спокойно, торчила.

Я хотела было снова напомнить, что не употребляю никакие препараты, но приятное тепло уже добралось до головы, и я уснула…

– Дура, – ворвался в уши возмущенный голос, – зафигом приволокла ее?!

– Она на дороге стояла.

– … бы с ней.

– Жалко все-таки.

– Идиотка.

– Свин!!!

– Что?

– Ну не бросать же ее было?

– Не стоило подбирать!

Я села, обнаружила, что нахожусь на диване в просторной комнате с ярко-голубыми занавесками. На мне была слишком просторная шелковая пижама. В креслах у окна сидели Глафира и мужчина лет сорока, черноволосый, плохо выбритый, с крупным ртом и большим носом.

– Здравствуйте, – пролепетала я, – который час?

– Ты, киса, сутки проспала! – рявкнул мужик. – Давай-ка познакомимся, Семен.

– Очень приятно, – кивнула я.

– Ну, чего молчишь, лапа? – заржал Семен. – Имечко скажи, назовись по-человечески, голуба. Сколько тебе лет, где живешь? Язык проглотила?

Я попыталась судорожно вспомнить хоть что-то. Но тщетно, в голове было пусто, словно в тумбочке у кровати в гостинице после отъезда очередных постояльцев.

– Ну, лапуся, – поторопил меня Сеня, – как дела? Ау! Кофе хочешь?

– Да, – с благодарностью воскликнула я, – очень!

– А покушать?

Невидимая рука сжала желудок.

– Конечно, с огромным удовольствием, – обрадовалась я.

Свин заржал и показал на столик, где стояла банка растворимого кофе, коробка с печеньем и электрочайник.

– Угощайся, котя.

Я встала с дивана, пересела в кресло, насыпала коричневого порошка в чашку, налила туда воды, глотнула и сморщилась.

– Что, невкусно? – заботливо спросил Свин.

– Не слишком, натуральный лучше.

– Скажите пожалуйста, – скривился Семен, – какие мы нежные! Где же ты наслаждалась кофейком по-турецки? В сизо?

Быстрым движением он выхватил у меня из рук чашку и залпом опрокинул в себя ее содержимое.

– Мы, люди шоу-бизнеса, не гордые, – сообщил он, – не то что вы, зэчки.

– Почему зэчки? – оторопело поинтересовалась я.

– Врать не надо, – рявкнул Свин, – хорош выделываться, мы тут тоже можем такого Ваню изобразить!

Я растерянно моргала глазами, потом собралась с духом и прошептала:

– Простите, я не хотела вас обидеть, сказав про кофе. Сама не понимаю, как это вырвалось. Отчего-то мне кажется: раньше я пила только арабику.

– Ну, киса, – хмыкнул Свин, – роль не продуманная. Значит, ничего о себе не помнишь, а кофе в чашечку насыпала, кипяточком залила. Следовательно, не такая уж ты психованная. Сумасшедшая бы на стол порошок натрясла и языком слизала. Одним словом, кончай базар.

– Извините, но я…

– Хватит!

– Ей-богу…

– Значит, правда ничего о себе не знаешь?

– Нет! – с отчаянием воскликнула я.

– Ладно, котя. А я кой-чего разведал. Ты – Таня Рыкова.

– Таня Рыкова? – повторила я, пытаясь понять, вызывает ли это словосочетание у меня хоть какие-то эмоции.

Но нет, никаких воспоминаний в голове не возникло.

– Таня Рыкова, Рыкова Таня… – бубнила я.

– Ага, – кивнул Свин. – Ты жила себе спокойно хрен знает где, у Муньки за шиворотом, потом приехала в Первопрестольную, устроилась трамваи водить.

– Трамваи? – эхом отозвалась я и посмотрела на свои узкие ладони. – Я не умею управлять этим транспортным средством.

– Ага, – хмыкнул Свин, – но само слово «трамвай» тебе понятно?

Я кивнула.

– Вот и славненько, – скривился он, – уже продвигаемся вперед. На городском транспорте тебе работать не понравилось, что, в общем-то, понятно: грязно, утомительно, платят мало, и ты, котя, подалась в поломойки, стала квартирки убирать. И тут тебе, киса, повезло. Пристроилась в коттеджный поселок, к некоему Сергею Лавсанову. Дальше мне говорить или сама продолжишь?

– Простите, лучше вы.

– Вот, е-мое, кривляка, – хохотнул Свин, – ну лады. Некоторое время тому назад ты, душенька, прирезала своего доброго хозяина, можно сказать, благодетеля, пырнула ножиком, остреньким таким, тоненьким, для сырокопченой колбаски. Очень аккуратно попала мужику прямо в сердце. Ловко вышло.

– Не может быть, – прошептала я, чувствуя, как голову стремительно стискивает обруч, – я никогда никого не убивала!

– Да? Откуда ты знаешь? – захрюкал Свин.

– Ну… мне так кажется. И потом, как вы выяснили, кто я такая?

Продюсер шмыгнул носом, вытащил пачку сигарет, закурил и, выпустив прямо мне в лицо струю дыма, спросил:

– Ты выскочила к Глафире из леса?

– Вроде, – осторожно подтвердила я.

– На Волоколамском шоссе?

– Извините, не знаю.

– Зато я очень хорошо знаю, – оборвал меня Свин. – У Глафиры там, на Волоколамке, приятель живет, она от него рулила, а тут ты, киска, в одеялке, голенькая. Глафира, конечно, дура…

Девушка шумно вздохнула, но осталась сидеть молча. За время нашего разговора она не произнесла ни слова.

– …полная идиотка, – продолжил Семен, – жалостливая слишком, вот и притормозила. Я бы ни за что не остановился. Ясно?

– В общем, да, но откуда вы узнали, что я Таня Рыкова?

– Не перебивай, а слушай. Когда ты прирезала хозяина, бедного Сережу, то, совершенно потеряв голову, вылетела из дома и понеслась к дороге, вся в крови, с ножиком в руке. Естественно, тебя взяли на выходе из поселка, охранник выскочил из будки и скрутил Танюшу. Ну, ясный перец, менты приехали, то да се, сечешь? Вела ты себя неадекватно, на вопросы не отвечала, чушь понесла. Ну и попала в сизо, потом суд и приговор!

– Это со мной давно было? – еле шевеля губами, спросила я.

– Да уж не вчера, – улыбнулся Свин, – наша самая справедливая и неподкупная Фемида посчитала тебя невменяемой и отправила на лечение в спецбольницу. Это по-ихнему, по-юридически, клиника, а по-нашенски, по-простому, психушка. Таперича понятненько, Танюшка?

– Нет.

– Ох, и упорная ты. Хорошо. Психушка эта стоит в километре от Волоколамки, надо сквозь лесок пробежать, и выскочишь на шоссе. И знаешь, что интересно?

– Нет.

– Заладила: нет, нет, – фыркнул Свин, – из психушки поднадзорная личность удрапала ночью. Татьяна Рыкова пошла в туалет и утекла. Пронырливая такая, ловко дельце обустроила. Все в палате оставила, в ночной рубашке босиком в сортир почапала, а потом в душ зарулила, сказала медсестре, что обосралась. Вот та, дуреха, и поверила Танечке. А наша Рыкова, ну хитра, ночную рубашонку на крючок повесила и в душ двинула. Сестра спокойно ждала, сорочка висит, вода шумит. Только через час до тупой девки дошло: неладно дело. Открыла дверь, а тебя нет.

– Куда же я делась?

– Э-э-э, хитрованка! Там в полу, под решеткой, которая пол прикрывает, люк имелся в подвал. Дом-то старый, про лючок то ли забыли, то ли посчитали, что его не открыть. А может, тебе кто помог, а? Только утекла ты, киса, и к шоссе бросилась.

– Нелогично выходит, – обозлилась я, – если я имела сообщников, то почему они машину не подготовили?

– Значит, ты одна орудовала, – быстро согласился Свин.

– И откуда у меня одеяло?

– Так сперла в больнице.

Я ошарашенно замолчала, потом поинтересовалась:

– С какой стати мне было хозяина убивать? Опять не то получается. Он же горничной небось зарплату платил!

Семен издал серию коротких хрюкающих звуков, и мне стало ясно, почему он получил столь милое прозвище.

– Ты, кисонька, решила у благодетеля деньжат стырить и сумела сейф вскрыть. Он у парня ну в очень нестандартном месте находился – в кладовке с припасами. Небось он решил, если бандиты наедут, то деньги в кабинете или в спальне искать будут. К банкам с крупой не полезут. Только не подумал Сережа о вороватых горничных да, на свою беду, домой в неурочный час приехал. Прикинь, как он удивился…

– Откуда вы все это узнали? – только сумела спросить я.

Свин хмыкнул:

– Киса, у меня такие связи! И что теперь делать станем, Татьяна? Назад в клинику поедем? Да уж, тебе там очень обрадуются! Скрутят, к кроватке привяжут. Есть у них такие милые постельки, без матраса, а в деревяшке под спиной дырка!

– Зачем?

– А под нее ведерко ставят, – заржал Свин, – чтобы всякие вроде тебя в туалеты не просились.

– Я никого не убивала, ей-богу, поверьте.

– Ты же ничего не помнишь, – издевался Свин, – ни своего имени, ни адреса, ни возраста…

– Да, это так, но я знаю, что не могла убить.

– Невысокая, коротко стриженная, светло-русая, глаза голубые, худая, имеет шрам от аппендицита, – спокойно перечислил Семен.

Я схватилась за пижамные штанишки.

– Да есть у тебя отметина, – отмахнулся Свин, – не старайся, не верю, как говорил Станиславский.

Из моих глаз полились слезы.

– Я ничего, совсем ничего не помню, вообще.

– Тогда поехали в клинику.

– Не хочу!

– Да? Выбора-то нет, киса.

У меня внезапно затряслась голова, по спине пробежал озноб, перед глазами сначала появилась серая сетка наподобие москитной, потом запрыгали разноцветные шары и стала медленно надвигаться темнота. Последнее, что я помню, был гневный вскрик Глафиры.

– Ну ты мерзавец, Свин!

В следующий раз я очнулась ночью, в окнах был беспросветный мрак. В углу большой комнаты горела лампа, на диване в круге желтого света сидела Глафира с журналом в руках. Я попыталась подняться и застонала – голова болела нещадно.

– Проснулась? – спросила Глафира, откладывая яркий томик. – Хочешь есть?

– Да, если можно.

– Пошли на кухню.

Пошатываясь, я добрела до огромного помещения, села на стул и стала смотреть, как Глафира роется в холодильнике.

– Сыр будешь? – спросила она.

Я кивнула.

– Ты не злись на Сеньку, – вздохнула певица, – хоть он и дикая свинья! Он тебе проверку устроил.

– В каком смысле?

– Ты, похоже, в самом деле Рыкова Татьяна, – пояснила Глафира, – убила Сергея Лавсанова, только не из-за денег. Он к тебе полез, изнасиловать хотел, на кухне дело было, вот ножик под руку и попался. И потом, ты москвичка.

– Зачем же тогда Свин наврал? – удивилась я, впиваясь зубами в бутерброд.

– Он думал, что ты врешь, притворяешься беспамятной, – пояснила она, – решил, что в какой-то момент не выдержишь и заорешь: «Все не так было». Но ты молчала, а потом в обморок упала. Теперь Свин в сомнениях.

– Я не вру!

– Похоже, нет, – кивнула Глафира, – совсем ничего не помнишь?

– Ну… я умерла в два часа ночи.

– Ой, расскажи, – подскочила Глафира.

Мы проговорили некоторое время, потом она зевнула, меня тоже потянуло ко сну.

Утро началось с короткого крика:

– Вставай!

Я быстро вскочила, пошатнулась и, чтобы не упасть, ухватилась за стену.

– Молодец, – похвалил меня Свин, – вот она, зэковская выучка. Раз – и готово.

Я села на кровать.

– Я никого не убивала.

– Хватит, – вполне миролюбиво сказал Семен, – вот что, киса, хочешь в психушку?

– Нет, не отдавайте меня туда, – взмолилась я, – что угодно, только не это!

– Лады, лапа, давай договоримся. Ты будешь работать у Глафиры.

– Кем?

– Всем: костюмершей, гладильщицей, мамой, поваром, уборщицей. Одним словом, станешь за нашей звездой ухаживать. Давно человека найти не можем.

– Почему?

– Так концертов на дню по три штуки и чешем много.

– Чешете? Кого?

Свин захохотал.

– Чешем! То есть по провинции ездим, с концертами. Конечно, Глашка и в Москве поет, по клубам, только основные денежки с Тмутаракани капают. В месяц тридцать концертов в двадцати городах отпоет, и жить можно. От нас прислуга бегом бежит. У всех семьи, мужики, дети. А у тебя никого.

– Я одинокая?

– Совсем.

– И замужем не была?

– Не-а, поселишься у Глашки, – продолжал Свин, – денег тебе платить не собираюсь, зачем они тебе? Жратвы сколько угодно, шмотки дадим. Будешь хорошо работать – награжу, стыришь чего или лениться начнешь – в клинику сдам. Просекла?

– Да, – тихо ответила я, чувствуя себя маленьким камешком посреди огромной пустыни.

– Болтай поменьше, – велел Свин, – про потерю памяти никому не рассказывай. Если кто спрашивать начнет, дескать, откуда взялась, отвечай: «Я Глафире дальняя родственница, приехала из… Тюмени». Даже лучше из деревни под Тюменью. «Теперь работаю мастерицей на все руки».

– Но у меня нет документов!

Свин встал.

– Это не твоя забота, Таня. Будет ксива, хорошая, с пропиской, не дрейфи. Об одном помни: работать надо старательно и меня слушать, как отца родного, иначе капец тебе, котя. Ты ведь не хочешь в клинику?

– Нет! – в ужасе воскликнула я.

– Тады по рукам, – крякнул Свин, – иди, морду умой, душик прими – и за работу. У нас сегодня концерты, сборные, первый в клубе «Мячик». Шевелись давай.

ГЛАВА 3

Когда я вышла из ванной, Глафира крикнула:

– Рули сюда!

– Куда?

– В гардеробную, по коридору налево.

Я пошла по идеально отлакированному паркету и добралась до комнаты, битком забитой шмотками.

– Размерчик у нас, похоже, один, – протянула Глаша, – вон там погляди, джинсики, футболочки.

Я быстро нашла светло-голубые брюки, кофточку из трикотажа и спросила:

– Тебе не жаль мне эти вещи отдавать, они такие красивые?

– А, – отмахнулась певица, – такого дерьма у меня навалом, забирай хоть все. Вот эти, на первом кронштейне, не бери, я в них сама хожу. А те, во втором ряду, уже старые, можешь ими пользоваться.

– Разве футболка может выйти из моды? – удивилась я.

Глаша скривилась.

– Они мне малы. Видишь, грудь какая, четвертый номер. А у тебя ноль, вот и таскай.

– Зачем же ты их покупала, если малы?

– У меня тогда сисек не было.

– Они выросли?! – изумилась я.

– Нет, конечно, – усмехнулась Глаша, – я силикон вшила.

– Ой! Это же вредно.

– Зато на сцене красиво.

– И шрамы остаются!

Глафира задрала топик.

– Где? Найдешь, сто баксов дам.

Я внимательно осмотрела безупречную по форме пышную грудь и констатировала:

– Нет отметин.

– Ага, – обрадовалась Глаша, – никто обнаружить не может, потому что не туда смотрят. Вот где разрез был, под мышкой.

Я вгляделась и покачала головой:

– И правда, практически не видно, на зажившую ссадину похоже!

– Если кто спрашивает, что у меня под рукой, – окончательно развеселилась Глафира, – я всегда отвечаю: родинку удаляла. Ладно, хватит трепаться! Меряй туфли, вдруг у нас и размер обуви один.

Туфли Глафиры тоже оказались мне впору.

– Вот и здорово, – одобрила певица, – теперь курс молодого бойца. Во-первых, никого в гримерку не пускай.

– Куда?

– Когда на концерт приедем, – терпеливо объяснила она, – мне комнату отведут для переодевания, вот в нее никого не пускай, ясно?

Я кивнула.

– Ладно, – хмыкнула Глафира, – остальное потом.

Клуб «Мячик» находился на шумной улице. Глафира уверенным шагом направилась к стеклянной двери. Я с чемоданом и портпледом в руках тащилась сзади. Певица пнула носком высокого сапожка из джинсовой ткани стеклянную дверь.

– Эй, открывай!

Маячивший с той стороны шкафообразный парень лениво распахнул дверь.

– Тебя сюда спать наняли? – фыркнула Глафира. – А ну зови Катьку!

Секьюрити забубнил что-то в рацию.

– Безобразие! – громко заявила Глафира. – Больше ни за что не соглашусь в этой помойке петь. Никогда!

– Глашенька, душенька! – донеслось сверху.

Я посмотрела на широкую лестницу. По ступенькам быстро спускалась стройная женщина в элегантном костюме.

– Как мы рады! – щебетала она.

– Можно подумать, – скривилась Глафира. – Прихожу, никто меня не встречает. Этот идиот даже дверь не открыл.

– Извини, Глашенька, – тараторила Катерина, – знаешь, я всегда вас поджидаю, просто на секунду отошла, тут до тебя Алена Лапина подъехала, так я ее повела…

Глафира покраснела.

– Кто?

– Лапина, – растерянно повторила Катя, – наша звезда, Алена. Она перед тобой поет.

Глафира покачалась с пятки на носок, потом вдруг взвизгнула:

– Танька, уматываем, шагай к машине.

Ничего не понимая, я подхватила поставленный было на пол портплед.

– Глашечка, – засуетилась Катя, – что случилось?

– Значит, Лапина звезда, а я – так, дерьмо на лопате?

– Что ты! Господи, как такое могло тебе в голову прийти?

– Ее встречают, а я стой у закрытой двери!!!

– Глашечка, ну прости, я бежала тебя встречать сломя голову!

– Не похоже, что ты слишком торопилась.

– Глашенька! Леня, Игорь, быстро ведите звезду в гримерку! – заорала Катя. – Чего встали, идиоты! Фрукты, надеюсь, поставили? А воду? Только без газа!

Потом она повернулась к Глафире.

– Я помню, что ты, моя радость, не любишь газированную!

– Еще тебе следует помнить, что меня надо встречать у «Мерседеса», – отрезала Глафира и пошла к лестнице. – Алену она повела! Кошку визгливую! Тумбу квадратную! Юбочку из плюша! Нашли звезду! Уржаться!

Катя бежала впереди нас, постоянно оглядывалась и с самой сладкой улыбкой на лице верещала:

– Глашечка, душечка, осторожнее, тут приступочка. Ленька! Принеси живо пепельницу, рысью, дурак! Глашечка, не споткнись.

Наконец мы добрались до двух совершенно одинаковых дверей.

– Надеюсь, меня разместят в зеленой гримерке? – голосом, не предвещающим ничего хорошего, протянула Глафира.

Катино лицо покрылось красными пятнами. Администратор вжала голову в плечи, и тут одна из дверей распахнулась и на пороге появилась стройная девушка с безупречной фигурой. Красивые длинные ноги были упакованы в белые лаковые сапоги-ботфорты, коротенькая юбочка подчеркивала осиную талию, блестящий топик открывал упругую, высокую грудь. Откинув прядь густых рыжих волос, девушка нежным голосом сказала:

– Добрый вечер.

– Алена! – взвизгнула Глафира. – Ты суперски смотришься! Рада тебя видеть.

– Мне приятно, что мы вместе работаем, – улыбнулась Алена.

Я страшно удивилась. Это Лапина? Надо же, какая молодая и очень худенькая. На экране телевизора певица кажется более полной и не такой красивой, но сейчас, стоя около нее нос к носу, я поняла, что Алена очень хороша собой. У нее большие, необычного разреза глаза, и потом, эта улыбка, то ли грустная, то ли слегка усталая, однако от нее певица сделалась еще краше. Интересно, я помню Лапину, а как меня зовут – нет!

– Ах, девочки, – засуетилась Катя, – жаль, я фотоаппарата не взяла! Наши звезды рядом!

– Твой новый диск – супер, – взвизгнула Глафира. – Особенно вот эта… трал… та-та-трам!

– Спасибо, – улыбнулась Алена, – ты тоже постоянно хиты выпускаешь. Свин умеет подыскать композитора. Извини, мне пора. Катя, пошли.

– Катя, – быстро попросила Глаша, – ну-ка проверь, все ли у меня в гримерке в порядке. А то в прошлый раз на столике таракан сидел!

Несчастная Катя растерялась. Казалось, видно, как в ее мозгу крутятся вопросы. Как поступить? Бежать, показывать дорогу Лапиной? Тогда Глафира распсихуется, сорвет выступление. Броситься в гримерку к Глафире? Тогда, не дай бог, Лапина обидится.

Мне стало жаль несчастную, ну и работа! Ей-богу, никаких денег не захочется.

Внезапно Алена улыбнулась.

– Вы, Катя, лучше помогите Глаше. Я-то опытная полковая лошадь, не первый день на сцене, меня тараканами не запугать, впрочем, мышами тоже, насмотрелась на гастролях. Клуб ваш я великолепно знаю, сама дорогу на сцену найду. Счастливо, Глаша, успеха.

Высокая, стройная фигура в белых ботфортах стала удаляться по коридору. Я посмотрела ей вслед. Один – ноль в пользу Лапиной. Мало того, что она хороша собой, так еще умна и отлично воспитана. Мигом, с улыбочкой поставила Глафиру на место. Настоящей звезде вовсе не требуется устраивать скандалы, чтобы подтвердить свой статус, всем и так понятно, «ху из ху»!

Красная от злости Глафира ворвалась в гримерку.

– Тоже мне, – гневно воскликнула она, – суперстар, блин! Растолстела, обабилась, жуткий вид! Песни – словно вой мартовской кошки, а туда же! Дома пора сидеть, картошку жарить! Звездища! Ну что встала, Танька, вынимай костюмы! А ты уматывай, мне переодеваться надо, краситься.

Последняя фраза относилась к Кате.

– Конечно, конечно, – заворковала та, – впрочем, Глашенька, ты такая красавица, что и грима не надо!

– Ступай, встречай других, подлиза, – капризным тоном сказала Глафира.

Катю вымело за дверь. Глафира села в кресло и другим, совершенно нормальным голосом произнесла:

– Гляди, чтобы сюда кто из журналюг не пролез с фотоаппаратом.

– Зачем ты так ее отругала, – не вытерпела я, – она же на работе! Некрасиво получилось.

Глаша хихикнула:

– Мне положено звездить. У меня имидж такой – девочка-крик. А еще я много пью, видишь?

Наманикюренный пальчик ткнул в бутылку «Хеннесси».

– Сейчас я ее наполовину оприходую, – развеселилась Глафира и, схватив коньяк, стала отвинчивать пробку.

– Ой, не надо, – испугалась я, – тебе же еще работать!

– Имей в виду, – заявила Глафира, – я дебоширка, пьяница, развратница, меняю мужиков каждый день, устраиваю погромы в клубах, хамлю газетчикам…

С этими словами она отхлебнула из горлышка, пополоскала рот, выплюнула коньяк в висевшую на стене раковину, потом вылила туда же примерно полбутылки и вздохнула:

– Пожалуй, хватит. Ну, похожа я на пьяницу?

– Зачем тебе ею прикидываться? – удивилась я, вынимая сценическую одежду.

– Имидж такой.

– Не очень-то приятный.

– Дурочка ты, – вздохнула Глафира, – я – бренд, а всякий бренд делается более ценным от частого упоминания. Надо, чтобы о тебе постоянно писали газеты, вот я и даю им повод.

– Но можно же привлечь к себе внимание творчеством! Постоянно петь новые песни!

Глаша замерла с разинутым ртом, собралась что-то сказать, но тут в комнату влетела тонкая вертлявая девица.

– Сюда нельзя! – замахала я руками.

– Это моя бэк-вокалистка, – остановила меня Глаша. – Нина, привет.

В гримерную стали без конца вваливаться люди, я кидалась к каждому, но потом перестала, потому что все они оказались свои. Мальчики-танцовщики, музыканты, девчонки из подпевки… Никто никого не стеснялся. Балетные бегали голыми и, матерясь, рылись в сумках, разыскивая белье. Подпевки, не смущаясь, разгуливали топлесс. Натягивая на себя расшитые блестками шортики, они со смаком обсуждали какую-то Лариску, спешно и весьма удачно вышедшую замуж. Никаких разговоров о высоком искусстве и предстоящем выступлении никто не вел.

Потом народ понесся на сцену, а я, устав от бесконечного застегивания крючков и завязывания тесемок, пошла в туалет, заперлась в кабинке, села на унитаз и пригорюнилась. Таня Рыкова. Отчего это имя и фамилия не вызывают у меня никаких эмоций? Кто я такая? Где жила? Кто мои родители? В памяти сплошной прочерк. И что странно – всякие бытовые привычки остались при мне. Я умею чистить ботинки, гладить юбки. Во всяком случае, только что я справилась с работой. Может, не слишком ловко, но при виде утюга я особо не удивилась. Правда, один из мальчишек обругал меня за то, что я не расправила складки на рубашке. Наверное, там, в другой жизни, я все же была не слишком умелой работницей, но ведь имела какие-то навыки и не забыла про них. Еще я совершенно адекватно веду себя в быту – чищу зубы, натягиваю колготки на ноги, а не на руки. Более того, я узнала Алену Лапину, помню, многократно видела ее раньше, только не вживую, конечно, а на экране телевизора. Но почему тогда я не могу вспомнить свое имя?

Слезы подступили к глазам. Быстро отмотав кусок туалетной бумаги, я поднесла его к лицу и услышала голос Кати:

– Алло, Леночка, слышишь меня, это мамочка. Как ты там? Ну не плачь, не надо! Детонька, не разрывай мне сердце. Тебе страшно? Хорошо, включи кассету, ну ту, про веселого поросенка. Нет, я не могу сейчас приехать, ты же знаешь, мамочка на работе. Ну кто же нам с тобой денежек даст? Мы же одни, куколка. Думаешь, мне тут хорошо? Ужасно, зайчик. Я тебе принесу что-то вкусное. Салат «Цезарь» и пирожные, куплю и положу в коробочки. Как всегда, в восемь утра… Я успею отвезти тебя в школу. У нас сегодня Алена Лапина. Да, она очень милая, подписала тебе свой диск. Алена любит детей, ее доченька тоже дома сидит и не плачет, знает, что мама с работы придет. Не хнычь, моя ласточка. Многие девочки ждут мам со службы. А еще Глафира. Нет, она противная, ужасно! Согласна с тобой: глупая, безголосая коза! Конечно, полный отстой, но народ-то на концерты ломится. Ну все, я побежала, не плачь, не рви мне сердце.

Голос смолк. Решив, что Катя ушла, я вышла из кабинки и тут же увидела администраторшу, нервно курившую у окошка. Взгляд Кати наткнулся на меня.

– Э… Танечка, – в изнеможении воскликнула она, – вы тут сидели, в кабинке?

– Ну да, – пробормотала я, ощущая себя глупее некуда.

– Вы слышали мой разговор с Леночкой?

– …а … да … то есть нет!

Катя схватила меня за руку.

– Я вовсе не считаю Глафиру безголосой козой. Я очень люблю ее, она супер, классная, дико талантливая, настоящая стар! Это дочка моя так говорит. Девочке двенадцать лет, подростковый возраст, сидит все время одна, вот я и согласилась с ней, хотела сделать ребенку приятное… Танечка, милая, не рассказывайте Глаше. Она скандал поднимет, меня выгонят. Я совсем не люблю Лапину, я обожаю Глафиру. Понимаете, я поднимаю девочку одна, без мужа, отвечаю в клубе за эстрадную программу, а певцы такие… ну… в общем…

Губы у Кати задрожали, в глазах заблестели слезы.

– Я работаю у Глаши первый день, – быстро сказала я, – и вовсе не являюсь ее подругой. О чем вы говорили, я не слышала. Поняла вроде, что Алена Лапина вашей девочке диск подписала, разве это запрещено?

Катя швырнула окурок в форточку.

– Спасибо, – тихо сказала она, – имей в виду, понадобится моя помощь, приходи. У меня записные книжки толщиной с пятиэтажный дом. Почти все телефоны звезд имею. Ты никого отыскать не хочешь?

Я вздохнула. Очень хочу, себя. Но как сказать подобное Кате?

– Да нет, спасибо.

Катя кивнула и убежала, а я пошла в гримерку.

Из «Мячика» Глафира переехала в «Сто кило», а оттуда в «Синюю свинку». Везде повторялось одно и то же: крик на администраторов, нежные поцелуи с другими певицами, суета закулисья, вылитый из бутылок коньяк, мат балетных, глупое чириканье подпевок.

Около шести утра Глафира, еле-еле передвигая ноги, ввалилась в свою квартиру, рухнула в кресло, вытянула ноги, втиснутые в сапоги на километровой шпильке, и простонала:

– Чаю! С лимоном!

Я приволокла требуемое и спросила:

– Зачем же так убивать себя! Три концерта подряд! С ума сойти.

– Да уж, – вздрогнула Глаша, – на Западе певицы дисками зарабатывают, имеют отчисления от продаж, а у нас горлом, концертами да чесом по провинции.

– Но вроде и в России дисками торгуют.

– Ага, – кивнула певица, – пиратскими. Никаких денег с них не слупить. Вот я и стебаюсь по сценам.

– Можно же один концерт дать!

– А деньги?

– Всех не заработаешь.

Глаша фыркнула:

– Верно. Век певицы короткий, в полтинник ты уже никому не нужна. Следовательно, надо себя сейчас обеспечить до смерти. Квартиру я купила, дом достраиваю. Потом собирать бабло начну, чтобы на пенсии не геркулес жрать и не на метро ездить, и…

Не договорив фразы, Глафира внезапно уснула, прямо в одежде, сапожках и с макияжем на лице.

Я осторожно раздела звезду, прикрыла пледом, потом притащила из ванной косметические сливки и стала стирать вызывающий макияж с ее лица. Огромные губы Глаши стали меньше, под румянцем обнаружилась бледная кожа, под глазами проступили синие круги.

– Отвяжись, – прошептала Глафира.

– Давай в постель тебя отведу.

Глаша встала, словно зомби, дошагала до спальни и, рухнув лицом в подушку, сообщила:

– Подъем в два часа дня.

Я вернулась в гостиную, собрала одежду, аккуратно развесила ее в гардеробной и глянула в большое зеркало. Кто вы, Таня Рыкова? Убийца Сергея Лавсанова, мерзкая воровка или несчастная женщина, спасавшаяся от насильника? Где мои родители? Была ли у меня любовь? О чем я мечтала? Над чем плакала?

Внезапно зазвенел звонок, я бросилась к двери.

– Хай, – рявкнул Свин, вваливаясь в квартиру, – где звездулина?

– Спит, а вы почему в такую рань на ногах?

– Ездил тут по делам, – загадочно ответил Свин, – значит, так, я пойду душ приму. А ты, котя, мне кофею сваргань да бутербродиков настрогай. Усекла?

Я кивнула, продюсер исчез в ванной, оттуда послышался шум воды и бодрое уханье. Я хотела открыть холодильник, но тут взгляд упал на пиджак из льна, который Свин швырнул прямо на стол. Не понимая, что делаю, я схватила его и вытащила из внутреннего кармана роскошную книжечку с золотыми застежками. Перелистала странички, нашла нужную. «Рыкова Татьяна» – было написано в самом низу, дальше шел адрес и телефон.

Я быстро захлопнула книжку, сунула ее на место и кинулась к шкафчику, в котором стояла банка с кофе. Не верю Свину, хочу сама узнать, кто же я такая.

ГЛАВА 4

Свин уехал около девяти утра. Заперев за ним дверь, я бросилась к телефону и набрала номер.

– Але, – прокашляли из трубки.

– Мне Рыкову.

– Кого?

– Рыковы тут живут?

– Кто?

– Рыковы!

– Лыковы?

– Рыковы.

– Быковы?

– Рыковы! – заорала я. – Рыковы!

– Сначала сообрази, кто нужон, а потом людям мешай, – последовал ответ.

Я повторила попытку.

– Алле.

– Позовите кого-нибудь из Рыковых.

– Зачем?

– Они здесь живут, да? – обрадовалась я.

– И на фиг трезвонишь, – забубнил голос.

Внезапно мне стало понятно: говорящий вусмерть пьян.

– Позовите кого-нибудь из Рыковых.

– У Зинки спрашивай.

– А это кто?

– Так соседка, – заплетающимся голосом сообщил мужик. – Ейная комната слева от двери, а моя справа.

– Позовите ее, – я решила пообщаться с нормальным, трезвым человеком.

– Кого?

– Зину!

– На работе она.

– Не подскажете, где Зина служит?

– А здеся, внизу.

– Внизу?

– Ага, у нас на первом этаже супермаркет, полы она там моет.

– Как фамилия Зины?

– Зинкина?

– Да.

– Фамилие?

– Да.

– Ну, Кондратьева она.

Я положила трубку. Надо действовать. Спать мне, проведшей всю ночь на ногах, совершенно не хочется, Глафиру нужно будить в два. Улица, на которой жила Рыкова, расположена в центре. Интересно, а где сейчас нахожусь я сама? Взяв с крючка ключи, я, поколебавшись секунду, залезла в сумочку Глафиры и вытащила из бумажника сто рублей. Нехорошо, конечно, но я вернусь и расскажу певице о совершенной мною мелкой краже. Так, что еще надо не забыть?

Внезапно в голове всплыло слово «мобильный». Я машинально протянула руку к серебристому телефончику, валявшемуся на тумбочке, и тут же ее отдернула. Это сотовый Глафиры, у меня нет своего аппарата, но, похоже, в той, пока не припомненной, жизни он был, иначе с какой стати, собираясь на улицу, я вспомнила про него?

Угол дома Глафиры украшала табличка. Я внимательно, целых три раза прочитала название улицы и моментально сообразила: нахожусь в самом центре Москвы, чуть поодаль – метро «Тверская», а место, где расположена квартира Рыковой, – буквально в двух шагах. Вот тут, если взять левее, есть проходной двор, я когда-то бродила здесь, но, убей бог, не помню, с какой целью.

Ноги понесли меня вперед, показалась огромная арка, за ней дворик с чахлой московской травкой и поломанными качелями. Между мусорными баками виднелся проход.

Миновав нестерпимо воняющие контейнеры, я оказалась в переулке. Сердце сжалось, память меня не подвела, вот она, нужная улица. Значит, мой мозг работает нормально, почему же я не могу вспомнить ни своего имени, ни фамилии, ни адреса, ни места работы – ничего?!

При входе в супермаркет маячил охранник.

– Не подскажете, где найти Зину? – тихо спросила я.

– Это кто? – зевнул парень.

– Уборщица. Ее фамилия Кондратьева.

– В зале ищи, – велел секьюрити.

Я стала ходить по магазину, заставленному холодильниками и стеллажами. Наконец на глаза мне попалась тетка в оранжевом фартуке и со шваброй в руках.

– Вы Зина? – обрадовалась я.

– Нет, я Маша, – ответила баба, – Зинка в подсобке.

– Это где?

– Туда ступай, за железную дверь.

Поплутав немного по «закулисью» супермаркета, я отыскала крохотную каморку. За столом пила чай толстая женщина лет шестидесяти.

– Здравствуйте, – сказала я.

– Добрый день, – вежливо ответила поломойка.

– Мне нужна Зина Кондратьева.

– Я – она и есть, а чего случилось?

– Можно мне сесть?

– Плюхайся, – кивнула Зина, – стул не куплен.

– Вы живете в одной квартире с Рыковыми?

Зина скривилась.

– Вот несчастье! Горе горькое.

– Таню знаете? – Я осторожно начала прощупывать почву.

– Таньку-то? А ты кто ей будешь?

– Ну… в общем, понимаете, мы родственники, дальние. Вот я приехала в Москву, у меня адрес был и телефон, – принялась я придумывать на ходу.

Зина усмехнулась:

– А! Значит, не знаешь ничего?

– Нет.

– Ленька-то жив.

– Это кто?

– Так мучитель Танькин. А Анька преставилась!

– А она кто?

– Слушай, – нахмурилась Зина, – какая же ты им родственница, коли никого из своих не знаешь, а? Ну покажь паспорт. Чего вынюхиваешь?

Внезапно я сообразила, как мне действовать.

– Ладно, я неудачно соврала, просто мне не хотелось шум поднимать. Меня зовут Глафира.

– И дальше? – насупилась Зина.

– Таня Рыкова после суда была определена в нашу больницу, я врач из психиатрической лечебницы.

Зина заморгала.

– Да ну?

– Таня хорошо себя вела, – бодро врала я, – вот я и ослабила за ней контроль, а Рыкова возьми и убеги.

– Во блин! – всплеснула руками Зина.

– Совершенно с вами согласна, – кивнула я, – положение ужасное. Очень боюсь за свою карьеру, поэтому о побеге пока никому не сказала ни слова. Главврач в отпуске, но мне надо до его возвращения найти Таню. Честно говоря, я подумала: вдруг она домой пришла? Кстати, нет ли у вас ее фотографии и когда вы видели Таню в последний раз?

– Давно, – ответила Зина, – я на суд ходила. Уж как мне ее жалко было! Обревелась вся. Сначала, правда, обрадовалась, когда услышала, что ее не на зону, а в дурку сунули, только потом знающие люди объяснили, что лучше в тюрьме сидеть, чем в психушке. Эх, бедная Танька! А гад даже не явился!

– Кто?

– Родитель ее, Ленька. Вы вообще чего про нее знаете?

– Ну, она убила мужчину, Сергея Лавсанова, вроде из-за денег.

– Ой нет, – затрясла головой Зина, – не так дело-то было, вот послушай.

Зина всю свою жизнь провела в коммуналке. Квартира небольшая, всего две комнаты, одна принадлежала Рыковым, а другая Кондратьевым. Семьи между собой не конфликтовали. Зина, рано оставшаяся без родителей, работала дворником, Леонид и Анна служили лифтерами. У Рыковых была дочь, Таня, совершенно забитая отцом и брошенная матерью. Зина даже пару раз делала замечание Анне, услышав детские крики, доносившиеся из комнаты Рыковых:

– Скажи Леониду, что нельзя так ребенка истязать.

Аня, сама вечно ходившая в синяках, низко опускала голову.

– Он отец, добра ей хочет, вот и учит.

«Ученье» Леонид применял лишь одно: ремень. Впрочем, иногда пускал в ход и просто кулак. Таню он лупил за все: за двойки, невымытую посуду, забытый свет в ванной. Дня не проходило, чтобы девочка не получала тумаки, затрещины, оплеухи, тычки. Впрочем, жизнь Ани была не лучше, наверное, поэтому она рано умерла. Леонид остался с дочкой и удвоил «воспитательные» меры. Несколько раз, видя, как Таня смывает в ванной кровь с лица, Зина в негодовании говорила: «Надо немедленно вызвать милицию!» Услыхав гневный возглас соседки, Танюша моментально цеплялась за Зину и умоляла: «Ой, не звоните в отделение. Отца заберут на два часа, отметелят и отпустят, он потом меня совсем убьет».

Школу Таня не закончила, да и о каком учении могла идти речь, если дома вас ожидает каждый день плеть?

С шестнадцати лет Таня работала в людях – мыла полы, готовила. Она отличалась абсолютной честностью, была пуглива, немногословна, страшно боялась грубого окрика и к тридцати годам напоминала семилетнюю девочку, не внешне, конечно, а реакцией на окружающих. Еще Танечка часто спрашивала у людей: «Вы на меня не сердитесь?» – и, услыхав: «Нет, конечно», бросалась целовать того, к кому был обращен вопрос.

Леонид, старея, делался все злее и теперь бил дочь просто так, без всякого повода.

– Уходи от него, – советовала Зина Тане, – пусть один кукует.

– Куда? – грустно спрашивала та. – Я зарабатываю копейки. Своей квартиры мне не купить.

– Авось он помрет скоро, – не выдержала один раз Зина, – вон красный какой делается, когда визжит. Лопнет жила в шее, и ты свободна.

– Что ты, Зина, – испугалась Таня, – нельзя родному отцу смерти желать, это грешно.

– А дочь колотить не грех? – обозлилась Зина. – Дай ему разок в ответ сковородкой по башке, живо притихнет.

– Грешно отца ударить.

– Значит, ему можно, а тебе нельзя?

– То его грех, – ответила Таня, – не мой.

– Ты юродивая, – сплюнула Зина, – на всю голову больная.

Таня только вздохнула.

А потом ей безумно, фантастически повезло. Одна из дам, квартиру которых убирала Танечка, порекомендовала честную и трудолюбивую горничную своей знакомой, которая жила с бизнесменом Сергеем Лавсановым.

Таня уехала жить в коттедж. Через месяц она явилась домой, и Зина не узнала ее. Таня похорошела, постриглась, приоделась. Она даже начала пользоваться косметикой, а в ее ушах висели красивые сережки.

Леонида в этот момент не было дома. Танечка села вместе с Зиной на кухне и рассказала о своем счастье.

Живет она в отдельной комнате, с телевизором. Работы немного: уборка, готовка и уход за собаками. Сам хозяин не пьет, к прислуге относится уважительно, платит раз в неделю хорошие деньги. Танечке разрешено есть все без ограничения, а еще она может пользоваться бассейном и баней. Кроме того, Сергей делает ей подарки, недавно принес сережки.

– Небось в кровать уложить собирается, – хмыкнула циничная Зина, – смотри, не продешеви. Ишь, за серьги хочет тобой попользоваться. Пусть платит, тебе квартира нужна.

– Нет, – улыбнулась Танюша, – моя хозяйка Настенька красивая очень. Они с Сергеем пожениться хотят. Просто он такой добрый. Как мне повезло!

Тут явился Леонид.

– Ах ты фря, – с порога заорал мужик, – разоделась, разчихвостилась! Деньги принесла?

Танечка дрожащими руками полезла в сумочку. Отец схватил дочь за шею и поволок в комнату, Зина убежала к себе.

Примерно через час Зина, услыхав шум в прихожей, высунулась наружу. Танюша, растрепанная, с кровавой ссадиной на лице, открывала дверь.

– Не приходи больше, – посоветовала ей соседка.

– Жалко его, отец все-таки, – прошептала Таня и ушла.

Зина топнула ногой от злости. Нет, Танька просто блаженная! Ее лупят, а она подставляет щеки.

Чтобы успокоиться, Зина включила телевизор и стала смотреть сначала сериал, потом новости, следом американский боевик и опять информационную программу…

Ба-бах – донеслось из прихожей. Решив, что Леонид уронил вешалку, Зина выскочила из комнаты и чуть не умерла от страха. Входная дверь открыта, в коридорчике стоят несколько широкоплечих, коротко стриженных парней в кожаных черных куртках.

– Ты кто? – коротко спросил самый старший по виду.

– Кондратьева Зина, – прошептала женщина.

– Где Леонид?

– Там, – указала Зина на дверь соседа.

Один из пришедших легко, словно бумажный листок, снес плечом створку.

– Это что? – заорал Леонид, вскакивая с дивана.

И тут началось! На глазах у изумленной, боявшейся пошевелиться Зинаиды нежданные гости стали крушить комнату Леонида. Двое ломали мебель, били посуду, окна, люстру. Трое колошматили мужика – молча, со знанием дела. Главарь стоял около Зины. Десять минут понадобилось банде на то, чтобы превратить помещение в руины, а хозяина в кровавое месиво.

– Хорошо, – скомандовал главарь, – бросай его.

Наподдав Леониду в последний раз, троица швырнула мужика прямо в груду битых черепков.

– Ты, придурок, – велел главный бандит, – а ну садись, урод!

Леонид мигом выполнил приказ. Старший схватил его за волосы, дернул голову назад и сказал:

– Имей в виду, отморозок: это всего лишь предупреждение. Если еще раз тронешь Таньку, убьем. Хозяин не любит, когда его служащих обижают, сообразил?

– Да, – еле выдавил из себя Леонид.

Бандит плюнул в лицо Рыкову, отпустил его волосы, вытер руку о брюки Леонида, потом вытащил из кармана кошелек, выудил оттуда несколько зеленых бумажек, протянул их Зине и сказал:

– Извини, мамаша, натоптали тебе в прихожей, вымой за нами. А уроду не помогай, не надо. Пошли, пацаны.

Не произнеся ни слова, парни испарились. Главарь вышел последним, аккуратно закрыл входную дверь и запер ее снаружи то ли ключом, то ли отмычкой.

С того дня Леонид стал ниже травы, тише воды, а Таня дома не появлялась. Зина даже перестала вспоминать соседку, но потом случилось непредвиденное.

Кондратьевой позвонили из милиции и огорошили. Таню арестовали, она убила хозяина, Сергея Лавсанова, и очутилась в сизо. Ей можно передать продукты.

Зина развила бешеную активность. Ей даже удалось получить разрешение на свидание с Танюшей. Соседка чуть не заплакала, увидав Рыкову за стеклом. Таня осунулась, почернела, выглядела просто ужасно.

– Ну зачем ты его ножиком била! – воскликнула Зина.

– Он меня изнасиловать хотел.

– Так и согласилась бы.

– Нет.

– Господи, – заорала Зина, – лучше пойти с мужиком в койку, чем в тюрьму!

– Это случайно вышло, просто я психанула, – монотонно, словно автомат, бубнила Таня.

– Милая моя, – зарыдала Зина, – что теперь будет?!

Таня промолчала.

Затем был суд, приговор и клиника. Зина больше не встречалась с Таней, жизнь Кондратьевой течет по-прежнему, Леонид пьет.

Зинаида замолчала, я вздохнула.

– Простите, не подумайте, что я сумасшедшая… Вы меня случайно не знаете?

– Кого? – распахнула глаза Зина.

– Меня.

– Тебя?

– Да. Может, встречали? Я никогда не жила с вами в одной квартире?

– Нет.

– И не имела отношения к Рыковым?

Зина отодвинулась к стене.

– Говоришь, в психушке служишь? Заразилась, что ли?

– Ну, пожалуйста, я понимаю, что задаю идиотские вопросы. Я не Рыкова?

– Господь с тобой! Нет.

– И меня не зовут Таней?

Зина перекрестилась.

– Нет.

– Вы уверены в этом?

– Абсолютно.

– Но вы сказали, что я похожа на Таню.

– Только слегка, да и то не очень.

– Я не Рыкова?

– Нет!!!

Зина вскочила.

– Мне пора пол мыть, пошли отсюда.

Очутившись на улице, я побрела домой. Значит, не Таня Рыкова. А кто? Господи, кто я? Как меня зовут?

ГЛАВА 5

Глафиру я разбудила вовремя.

– Который час? – прогундосила певица.

– Два.

– Чего?

– Что ты имеешь в виду?

– Два чего? Ночи?

– День на улице.

Глафира зевнула и, не поднимая головы, продолжила:

– Что сегодня?

– День, – повторила я.

– Какое расписание! – начала злиться хозяйка.

– Не знаю.

– Ежедневник возьми.

– Где он?

– На столе. Открой и читай.

– Какое сегодня число?

– Понятия не имею. Смотри на июнь.

– Клуб «Мячик».

– Это вчера было.

– Тогда зал «Одеон», день рождения Муры.

– Блин! – заорала Глафира, взмываясь над кроватью. – Нам пора! Кофе! Тосты!

Я рванула на кухню.

– Мармелад! Сыр! – летело мне вслед.

Я приволокла поднос.

– Включи телик.

Я кинулась за пультом.

– Готовь ванну.

Меня понесло по коридору.

– Стой, еще кофе!

Пришлось лететь назад.

– Халат! Живей!!!

Я притащила розовый пеньюар.

– Ванну налей.

Наконец Глафира плюхнулась в воду и стала болтать с кем-то по телефону, я отправилась заправлять ее огромную, похожую на Среднерусскую возвышенность постель. Валики, подушки, думочки, плюшевые игрушки, гора глянцевых женских журналов…

– Супа хочу! – завизжала Глафира.

Я заглянула в ванную.

– Что?

– Сделай мне суп из щавеля, – велела певица, ныряя с головой в джакузи.

– Из щавеля? – растерянно повторила я, потом отправилась на кухню, распахнула холодильник и обозрела полки. Несколько пластиковых лоточков с покупными салатами, баночка черной икры, миска с клубникой и пара просроченных йогуртов. Ночью тут еще лежал сыр, но его слопал Свин. Ничего похожего на щавель в рефрижераторе не нашлось.

– Не могу сварить суп, – сообщила я, вернувшись в ванную.

Глафира умыла лицо, покрытое какой-то темно-фиолетовой жижой, и с изумлением воскликнула:

– Почему? У тебя что, паралич рук?

– Слава богу, нет, но из чего суп делать? Никаких овощей нет, и щавеля тоже!

В тот же миг мне о лицо шмякнулась мокрая губка.

– Дура, – ласково сказала Глафира, – ступай в супермаркет, он тут недалеко, через два дома, купи нужное и приготовь. Деньги в кошельке. Ясно?

Я кивнула и отправилась в магазин. В овощном отделе нашлись необходимые корнеплоды, и, что отрадно, они продавались уже очищенными, уложенными в вакуумную упаковку. На длинной полке лежали и пакеты со щавелем. Однако на них не было даты изготовления.

Я вытащила один мешочек, постаралась разглядеть, не запихнули ли внутрь гнилье, но не сумела. Тут я увидела чуть поодаль бабу в оранжевом халате, подошла к ней и недовольно спросила:

– Это когда запаяли? Щавель там не стух?

– У нас все только самое свежее, – ответила женщина, обернулась, и я узнала Зину.

– Опять ты! – воскликнула уборщица и отложила тряпку. – Теперь чего от меня надо?

– Ничего, я за овощами пришла!

– Можно подумать! Небось вынюхиваешь что-то! Решила проследить за мной.

– Зачем бы мне это делать, – слабо отбивалась я, – просто живу неподалеку, вот и прибежала за припасами.

– Да я тут сто лет со шваброй гоняю, – обозлилась Зина, – еще с тех пор, когда здесь гастроном советский был! Что-то тебя ни разу не встречала!

– Я недавно приехала.

– И когда же?

– Вчера.

Зина стащила с рук голубые резиновые перчатки и тихо сказала:

– Ладно. Я давно уже поняла, в чем дело. Значит, Таня сбежала из дурки?

– Да.

– А тебе, понятное дело, мигом доложили, и теперь ты дрожишь, боишься, как бы она в ментовку не заявилась и правду не растрепала?

– Вы о чем?

Зина посмотрела по сторонам, убедилась, что рядом никого нет, и осторожно сказала:

– Говоришь, врачом в психушке работаешь?

– Ну… да.

– Брехня. Я знаю, кто ты! Очень хорошо тебя тогда разглядела.

– Мы встречались раньше, – обрадовалась я, – где? Вам известно мое имя?

– Я тебя помню, – фыркнула Зина, – а уж ты-то меня навряд ли, Настюха.

– Настюха? Это кто?

– Хватит придуриваться, – резко сказала Зинаида, – Анастасия. Разглядела я тебя тогда, хоть ты морду прятала.

Я ощутила легкое головокружение.

– Анастасия? Морду прятала? Когда? Где?

Зина прищурилась.

– Ты за овощами пришла?

– Да.

– Плати и уходи. В сквере встретимся, через дорогу.

Плохо понимая, что происходит, я пошла к кассе.

На улице стало совсем душно, Зина сидела на скамеечке под большим раскидистым деревом.

– И не жаль тебе Таньку? – резко спросила она. – Имей в виду, я все знаю, она мне на свидании тогда рассказала правду.

– Какую?

Зина высморкалась, бросила под лавку бумажный платок и крякнула.

– Ну ладно, сама напросилась. Никакой ты не доктор. А то я дура и не понимаю, что в психушке так просто побег заключенной не скрыть. Небось уж все там на ушах стоят. Та же тюрьма, только охрана пожиже. Ну ты и набрехала! Зовут тебя Анастасия, ты с Сергеем Лавсановым жила, нерасписанной. Он тебя женой считал, но штамп в паспорте не ставил. И это ты любовника ножичком пырнула, а не Танька!

По моей спине пополз холодок.

– Я?

– Ты, – сурово сказала Зина, – мне Таня призналась. Она свидетельницей была. Ты в кухню влетела и Сергея пырнула.

– Я?

– Ты! А потом Таню уговорила на себя вину взять. Адвоката ей пообещала, квартиру купить. Только Танька бы тебе все без денег сделала. Она дура благодарная, идиотка. Ты ее пригрела в доме, вещи ей дарила, вот она за сестру тебя и считала. Правда, ты ее не обманула, законника дорогого взяла, и он сумел Таньку в дурку определить. Теперь ты испугалась, сбежала Танюха-то, вдруг в ментовку явится и расколется. Небось поняла моя соседка, что дурака сваляла, в психушке-то несладко.

У меня закружилась голова.

– Где же мы с вами встречались?

Зина удовлетворенно улыбнулась:

– А в легавке. Я на стуле перед кабинетом сидела, вызова к следователю ждала, а ты оттуда выскочила. Лицо, правда, платком занавесила, но тело-то не скроешь! Я живо узнала тебя: тощая, прям доска, в брюках, волосы светлые, дыбом торчат. Я-то за тобой в комнату вошла и чуть не задохнулась, так духами воняло, ну и попросила следователя: «Извините, нельзя ли окошко приоткрыть, аллергия у меня, а у вас такой одеколон едучий, да и облились вы им с головы до ног».

А он мне спокойно ответил: «Окна открыть не могу, а парфюмерией не брызгаюсь, это гражданка Анастасия Звягинцева, сожительница Лавсанова, надушилась. Надо же, какие противные духи, прямо в носу засвербело».

Я, не прощаясь, развернулась и пошла прочь. Ноги еле довели меня до дома.

– Тебя только за смертью посылать! – Глафира встретила меня сердитым криком. – Где мой суп?

– Сейчас сварю, – засуетилась я.

– Времени даю пятнадцать минут, – рявкнула она, – у нас потом стилист, концерт, хренова туча дел!.. Живо верти задом!

Я встала над кастрюлей, повторяя про себя на все лады: Настя, Анастасия, Настюша, Ася, Настюня… Нет, никаких эмоций это имя у меня не вызывало.

– Ну, готов супец? – уже мирно осведомилась Глаша.

– Да, – кивнула я.

– Вон там термос стоит с широким горлом, – распорядилась хозяйка, – перелей в него и бери с собой, в гримерке схаваю.

Прозвенел звонок.

– Давай живей, – завизжала Глафира, – я опаздываю! Митька приехал, шофер!

– Ты же вроде сама машину водишь? – удивилась я.

– Не всегда, – насупилась Глафира, – на концерты меня водитель доставляет, вчера я его на выходной отпустила. Должен же человек хоть иногда отдыхать…

Я умилилась: все-таки Глафира, несмотря на крикливость и капризность, добрая девушка, позаботилась о шофере, отпустила парня, сама за руль села.

– …он у меня с Нового года выходной выпрашивал, – добавила певица, – вот и получил денек.

Я разинула рот. С Нового года? А сейчас июнь! Нет, похоже, Глаша не слишком мягкосердечный человек.

В салон красоты мы прибыли с помпой. «Мерседес» въехал прямо на тротуар, распугав прохожих, и замер у подъезда, над которым золотом горела вывеска: «Студия красоты». Митя выскочил, распахнул дверцу, Глафира аккуратно выставила наружу одну ногу, вторую, потом вылезла из машины и осмотрелась по сторонам. Возле «мерса» потихонечку скапливалась толпа.

– Вау, – крикнула какая-то девчонка, – ой, смотрите кто! Ой, ой! Она к Перову приехала! Ребята, глянь! Вон стоит! Дайте автограф, ну, пожалуйста! Плииз!

Глафира милостиво кивнула и прощебетала:

– Иди-ка сюда!

Вмиг к машине подскочила девчонка лет пятнадцати. На ее макушке дыбились разноцветные прядки, в ушах позвякивало несметное количество сережек, толстую попку обтягивала коротенькая джинсовая юбочка, грудь подчеркивала ядовито-розовая кофточка стрейч.

– Я вас обожаю! – кричала девчонка.

На лице Глафиры появилось выражение глубокого удовлетворения.

– Ах, как меня достали фанаты, – прочирикала она, томно закатывая глаза. – Митя, нашарь там диск.

Шофер услужливо протянул ей пластмассовую коробочку. Глафира быстро расписалась на вкладыше и сунула диск фанатке.

– Ой, – зашлась та в восторге, – ой!..

Но тут радостное выражение вдруг стало сползать с лица девчонки.

– Глафира, – прочитала она медленно, – Глафира и группа «Сладкий кусочек». Это вы?

– Ну да, – пожала плечами певица, – а ты кого ждала?

– Я думала, вы Марина Хлебникова, – расстроенно сообщила девчонка, – я от нее фанатею, прямо дрожу, как голос услышу.

– Говорили же тебе, что это не она, – послышался из толпы хриплый писк, – Хлебникова-то темненькая, маленькая, всегда на каблуках, глаза у нее огромные. А эта словно мышь белая!

Глафира посинела, потом выхватила у растерянной фанатки диск, швырнула его на асфальт, раздавила ножкой, обутой в замшевую туфельку, и, не говоря ни слова, ринулась в салон. Я кинулась за ней.

Мы очутились в просторном холле, обставленном как гостиная в гареме. Повсюду ковры, мягкие, заваленные подушками диваны, низкие кресла, столики, пуфики…

Глафира обвалилась на оттоманку и с чувством произнесла:

– Козлы! Ослы! Суки!

– Глашенька, солнышко, – донеслось из глубины помещения, и на середину комнаты выскочило существо в розовых брюках со стразами и кислотно-лимонной блузке с обильной вышивкой, – моя кисонька, дай поцелую, чмок, чмок, чмок.

Я с интересом смотрела на видение. Это мужчина или женщина? По голосу не поймешь – он довольно высокий, но хриплый. Длинные волосы явно стали кудрявыми от химической завивки, да и ярко-рыжий цвет они, скорей всего, имеют не от природы. Глаза подведены синей тушью, руки украшены звенящими браслетами. Ага, это дама. Но тут мой взгляд переместился ниже. Но, простите, где же вторичные половые признаки? Никаких намеков на бюст под тошнотно-лимонной блузкой не наблюдалось. Следовательно, это парень. Но тут я заметила, что щиколотка мужика украшена цепочкой, а из сандалий высовываются пальцы с ногтями, накрашенными лаком интенсивно-синего цвета. Все же это женщина. Впрочем… обувь без каблука и, похоже, размера сорок третьего, никак не меньше.

– Лися, – заорала Глафира, – это ужасно!

– Кто обидел мою кисоньку? – всплеснуло руками существо.

– Меня спутали с Хлебниковой, – принялась рыдать Глаша. – Козлы! Уроды!

Существо стало утешать певичку, я, никем не замеченная, робко жалась в углу. Лися! Опять непонятно: он или она?

Через несколько минут в «гареме» появилось несколько девушек, одетых в розовые халатики. Приседая и кланяясь, они повели Глафиру в глубь помещения.

– Люди – сволочи, – кричало ей вслед создание непонятного пола, – как они могли тебя спутать?! Тебя! Суперстар! Мегазвезду! Впрочем, признаю, я виноват! Ошибся!

Я вздохнула, оно – мужчина, ну кто бы мог подумать!

– Фатально лажанулся, – визжал Лися, – следует капитально менять имидж! Может, рискнем, дуся? Ну, решайся.

Глафира притормозила:

– А Свин?

– Мы же можем назад раскрутиться, – сообщил стилист, – давай пойдем на компромисс. Я тебя делаю так, как вижу, а потом мы зовем Свина и смотрим на его морду лица. Ну же, лапа, не дрожи! Вспомни лучше, что с Асей произошло? Народ стены крушит, а мы всего-то цвет волос подправили! Давай, давай, иди голову мыть! Мегасуперстар! Ты лучшая! Вау! Самая классная! О-о-о!

Глафира ушла, стая розовых девочек побежала за ней. По-прежнему не замечая меня, Лися вынул мобильный и другим, совершенно нормальным голосом сказал:

– Анечка, извини, Глафира приехала. Да, маловероятно. Она тут надолго зависнет. Прикинь, ее сейчас при входе в салон спутали с Хлебниковой. И теперь эта звездища, Глашка, полагает, что, покрасившись в другой цвет, она станет еще звездее. Просто цирк! Отчего им в голову не приходит, что надо просто хорошо петь, а не выть три ноты? Не в прическе-то дело! Знаю, знаю, извини, дорогая, депрессуха у меня, народа нет, шоу-биз попер к Маркову, он теперь вроде первый, а я с горы съезжаю. Ладно, пойду Глафиру обхаживать, кошку драную. Целую, милая. Ой, погоди, промурлыкай мне какой-нибудь Глафирин хит, чтобы я изобразил фаната. Как? «Ты меня не хватай ногами»? О боже, что только не поют!

Хлопнув крышечкой, он засунул телефон в карман, откашлялся и пропел:

– Ты-ы-ы меня-а не-е хватай нога-а-а-ами!

Потом покачал головой.

– Жуть черная! Ты-ы меня-а не-е хватай нога-а-а-ами! Бегу, звезда моя, тороплюсь. Слушай, эта песня просто вау! Ты-ы ме-еня-а не хва-а-атай нога-ами! Обожаю ее!

Распевая во все горло, Лися скользнул в боковую дверь. Я вышла из-за колонны и села на диван. Чем больше нахожусь рядом с Глафирой, тем меньше нравится мне ее окружение. Интересно, кем я была в другой жизни?

ГЛАВА 6

– Хотите кофе или чаю, – тихо спросила вошедшая в приемную женщина, – вы сопровождаете Глафиру?

Я кивнула:

– Не помешаю, если присяду тут?

– Что вы, – улыбнулась женщина, – меня Лиза зовут, а вас как величать?

Я растерялась. Таня? Настя? На какое имя принесет мне паспорт Свин? Ну кто бы мог подумать, что на простой вопрос: «Как вас зовут?» – я не сумею сразу дать ответ.

– Можно взять журнал? – я быстро перевела разговор на другую тему.

– Конечно, – кивнула Лиза, – но они очень старые. Хотите принесу поновей? Мы их в парикмахерской кладем.

– Нет, нет, эти тоже подойдут.

– Да они за позапрошлый год, – улыбнулась Лиза, – давно выбросить пора, только все недосуг.

– Ерунда, мне без разницы!

– Кофе желаете?

– Вам нетрудно?

– Это моя работа, – улыбнулась Лиза, – со сливками?

– Лучше чай с лимоном, кстати, меня Таней зовут!

– Сию секунду, – кивнула Лиза и ушла.

Я стала вяло перелистывать яркие страницы. В голове вертелось неотвязно: Настя Звягинцева… Настя… Неужели это я! Настя Звягинцева!

– Я поняла: вам не хотелось мне представляться настоящим именем, и я очень рада, что вы все-таки решились, – сказала Лиза, ставя на столик красивую фарфоровую чашечку.

Я вздрогнула. Надо же, я задумалась и не заметила, как администратор вернулась в приемную.

– Вы о чем?

Лиза мягко улыбнулась.

– Сами же сейчас довольно громко сказали: «Настя Звягинцева».

Я плотно стиснула зубы, однако мне следует быть осторожнее и не увлекаться обдумыванием ситуации до потери бдительности.

– Вы меня не помните? – тихо спросила Лиза.

– Нет.

– Ну да, понятно, – вздохнула администратор, – я раньше в клинике Потапова работала, вы туда лечиться приходили, когда голос пропал.

– Извините, ошибка вышла. Я не Настя Звягинцева, просто мне вспомнилась эта девушка. Меня зовут Таня, и голоса я никогда не теряла, очень хорошо говорю, слышите?

Лиза моргнула:

– Понимаю, вы не бойтесь, я никому не расскажу.

– О чем?

– Да о вас.

– Обо мне? Что же такого плохого я сделала?

– Ничего, – пожала плечами Лиза и попыталась уйти, но я схватила ее за руку.

– Раз начали, договаривайте. Что вы про меня знаете?

– Сущую ерунду.

– А именно?

Лиза нахмурилась:

– Вам не надо бояться, узнать вас трудно, вы сильно изменились, постарели, перестали следить за собой. Но, видно, кулисы все-таки притягивают, раз к Глафире в услужение пошли. Она небось не в курсе, кто вы?

Я толкнула Лизу в кресло и нависла над ней.

– Живо говорите, кто я!

Администратор вытащила сигареты.

– О боже, язык мой – враг мой. Ну кто меня за него дергал, не мое это дело, в конце концов, назвались Таней – и хорошо. Успокойтесь, я же не Ира Кротова, деньги на сплетнях не делаю, от меня никаких неприятностей не будет.

– Сейчас же все рассказывайте!

– Хорошо, хорошо. Вы – Настя Звягинцева. Были певичкой, выбивались в люди, пели всякую ерунду вроде Глафиры. Пели, пели, а потом пропали. Кстати, у вас с голосом проблемы были, вы обратились в клинику, я там на ресепшен сидела. Вы часто ходили на процедуры, ну и выяснилось…

– Что?! – в изнеможении воскликнула я. – Что обо мне выяснилось? Еще какая информация? Я убила группу младших школьников? Взорвала интернат со стариками? Сожгла приют бездомных животных?

Лиза улыбнулась.

– Ну, все не так страшно. Вы просто говорили, что вам двадцать пять лет, а выяснилось, что намного больше. Доктор наш, Карл Львович, все восхищался, до чего вы здорово выглядите, просто блеск. Только голоса он вам не вернул, певческого я имею в виду. А потом певица Звягинцева исчезла, больше ничего про вас я не слышала. Хотя постойте… впрочем… нет, больше ничего не знаю!

Я вцепилась Лизе в плечи и, сильно встряхнув ее, велела:

– Говорите до конца.

– Право же! Это просто сплетни.

– Быстрей.

– Ну… не я придумала, люди болтали! Я же сразу потом к Лисе перешла, а здесь шоу-биз, языки мелют…

– Короче…

– Ладно, кхм, кхм, – закашляла Лиза, – значит, одни болтали, что вы любовника убили и в тюрьму сели. Другие говорили: вы в психушку попали, третьи – будто вас саму убили. Правды-то никто не знает. Да вы не бойтесь, вас узнать практически невозможно, волосы другие, макияжа нет, постарели, хоть и смотритесь ничего, только возраст на морде написан, никак на двадцать пять не тянете. Весь блеск сошел!

– Как же вы меня опознали? – прошипела я.

Лиза хмыкнула:

– Ну… дело житейское.

– Господи, опять секреты!

– Вы выпить любили, коньяк хлестали, – понеслась Лиза, – несколько раз в клинику подшофе являлись, Карл Львович вас домой отправлял. Ну не может же фониатр[1] работать с выпившим человеком. Потом он вам приговор вынес: петь никогда не сможете.

Я молча слушала Лизу.

Когда Настя узнала, что путь на сцену для нее закрыт, то прямо в кабинете у доктора впала в истерику, и перепуганный Карл Львович велел Лизе проводить неудачливую певицу домой.

Настя, сев в машину, вытащила из сумочки фляжку, по дороге насосалась коньяка, опьянела, и Лизе пришлось буквально на плечах тащить ее в дом. В шикарном трехэтажном здании не было ни души. Лиза доволокла Настю до спальни, уложила в кровать и хотела уходить. И тут Звягинцева вскочила, схватила нож, лежавший невесть зачем на тумбочке, и с воплем: «Не хочу жить!» – полоснула себя по запястью. Полилась кровь. Настя, истерично хохоча, еще раз полоснула по руке, потом второй, третий. Перепуганная насмерть Лиза отняла у буянки нож и вызвала «Скорую». Врачи забрали Настю, Лиза уехала домой, больше они со Звягинцевой не встречались.

– Я как вашу руку увидела, сразу все поняла, – тихо добавила Лиза.

Я машинально посмотрела на свою левую кисть. Тонкий шрам, словно браслет, охватывал запястье. В душе поднялось смятение. Значит, я – Настя Звягинцева! Хотя, может, и нет. Это просто совпадение!

– Вы не переживайте, – пожала плечами Лиза, – можно чем-то другим заняться, вовсе не стыдно и полы мыть. Но я никому ничего не расскажу. Понимаю, вам неохота, чтобы люди знали!

– Где Глашка? – заорал Свин, вламываясь в зал. – Она про концерт не забыла? Танька, иди ищи ее.

– Сенечка, – засюсюкали из другого конца комнаты, – дай поцелую тебя, котик.

Лися подскочил и заключил Свина в объятия.

– Веди сюда звездищу, – велел продюсер. – Лизка, кофе!

Стилист и администраторша прыснули в разные стороны. Свин вынул платок и вытер щеки.

– Понимаешь, киса, – заявил он, – я лицо нетрадиционной для нашей эстрады ориентации – не пидор, баб люблю. Таких, как я, очень мало, остальные все, блин… слов нет! Где Глашка?

– Незачем орать, – отчеканила черноволосая женщина, появившаяся в приемной.

Я икнула. Это Глафира? Матерь божья!

– Усраться! – взвизгнул Свин. – Что случилось?

– Не нравится? – слегка испуганно поинтересовался Лися. – Коренная смена имиджа. Вместо нежной блондинки – роковая брюнетка-вамп, погибель мужчин!

Свин молча обозревал Глафиру.

– Сеня, – осторожно сказал Лися, – мы же придерживаемся концепции «девочка-крик», сплошной скандал. Блондинка в таком случае не канает. Брюнетка – самое оно!

– Верни Глафиру, – спокойно велел Свин, – я столько бабок на ее раскрутку убил, мне знакомая морда нужна.

– Нет, – закапризничала певичка, – меня только что с Хлебниковой перепутали! Хочу новый имидж! Так на концерт поеду.

– Это парик? – осведомился Свин.

Лися кивнул:

– Да, я не рискнул сразу на краску.

Свин молча сдернул с Глафиры накладные волосы.

– Ой, – взвыла та, – больно!

– Физиономию мыть, красить, как всегда, – распорядился Свин.

– Идиот! – затопала ногами Глафира. – Скунс, дебил! Хочу быть брюнеткой! Хочу! Я звезда! Суперстар.

И тут Свин побагровел. Глаза его медленно сузились, губы сжались в ниточку. Лися змейкой юркнул за диван, Глаша примолкла, но поздно. Семен схватил певичку за руку и вывернул ее.

– Больно! – закричала Глафира.

В ее глазах появились слезы.

– Хорошо, – протянул Свин.

Потом он вытер лицо певицы париком, с удовлетворением посмотрел на испорченный макияж и отчеканил:

– Ты – никто! Слабо воющая кукла без мозгов. Я тебя сотворил, я тебя и убью. Фанерщица! Звезда, блин! Кошка мяукающая! Дать бы пинка, да денег потраченных жаль. Молчать, сука! Лися!

– Я здесь! – пискнул стилист.

– Еще раз без меня имидж менять надумаешь…

– Понял, понял.

– Ступай, нанеси ей макияж заново, – велел Свин.

Глафира, разрыдавшись, упала на диван.

– Не пойду.

Семен с силой ущипнул ее за голую руку.

– Двигай, уродина, концерт скоро, хорош истерики гонять, журналистов тут нет.

– Мне плохо!

Свин со всего размаха отвесил стих про белого мишку певице оплеуху.

– Теперь лучше?

Глафира захлебнулась слезами.

– Не бей ее, – закричала я, кидаясь к Свину, – она уже идет грим накладывать!

Но Глафира уперлась.

– Нет, – прошептала она, – не хочу, я устала, заболела! Нет.

Свин снова поднял руку, я повисла на продюсере.

– Стой, ты ей синяков наставишь перед концертом.

Мужик опустил карающую длань и пнул Глафину ботинком в бок.

– Шевелись, суперстарина! Поющая коза!

Я кинулась к Глафире:

– Вставай, милая, он тебя убьет. Сейчас не надо капризничать. Ты звезда, спору нет, но у него деньги. Идем, солнышко, ну, поругались, с кем не бывает, пошли!

Лепеча всякие глупости, я подняла Глафиру и повела ее за стилистом.

– Я его убью, – прошептала она, – пырну ножиком в сердце, скот! Сволочь!

– Обязательно, – тихо ответила я, – но не сейчас, не здесь же, при всех.

– Ты мне поможешь, – в полной отключке бормотала Глафира, – да? Скажи? Давай его вместе зарежем? Соглашайся, а то я не пойду краситься!

– Конечно, милая, – успокоила я ее, – обязательно, похоже, в этом вопросе я большой профессионал.

ГЛАВА 7

Самое интересное, что в концертный зал мы приехали вовремя. Глафира казалась совершенно спокойной, от истерики и следа не осталось. Глаза певицы ярко сверкали, на щеках играл румянец. Весело улыбаясь, она шла по коридору, то и дело кивая знакомым:

– Привет, котик! Здравствуй, лапа! О, Муся, ты шикарно выглядишь.

Я тащила портпледы и сумку, чувствуя, как в спине возникает боль, к тому же мне отчаянно захотелось спать, зевота просто раздирала рот.

Войдя в гримерную, Глафира села на стул и уставилась в зеркало, мне предстояло вытащить концертное платье и отгладить замявшиеся складки. Никакого энтузиазма предстоящая работа у меня не вызывала.

– Глашенька, – влез в комнату худенький парнишка с бумагой в руке, – ты у нас вторая, поторопись.

Глафира, только что преспокойно корчившая рожи зеркалу, подскочила на стуле.

– Что ты сказал, Мотя? А ну повтори!

– Идешь второй, – испуганным голосом проговорил юноша.

– Я? Интере-есно, – протянула Глафира, – очень здорово! Вторая! Я?! Вторая??! С ума сошел!!! Но я закрываю концерт!

– Это невозможно, – просвистел Мотя, – на закрытии выступают «Баблз».

– «Баблз» последние? – взвыла Глафира. – Да кто их знает?! Нет, Мотя, это тебе так с рук не сойдет. Я не сирота, у меня Свин есть.

– Но… – начал было Мотя.

– Молчать! – рявкнула Глафира и схватила мобильный.

В ту же секунду Мотя, выкрикнув: «Ну, я тебя предупредил!» – выбежал из гримерной.

– Немедленно приволоки его назад! – завопила Глафира. – Танька, шевелись!

Я понеслась было за Мотей и тут же растерялась. Длинный коридор изгибался во всех направлениях, буквально через пару шагов от гримуборной Глафиры он разваливался на два рукава. Я не узнала, куда направиться.

– Мотю не видели? – спросила я у полуголой девицы с размалеванным лицом.

– Он вроде за сигаретами двинул, – хрипло ответила она.

– А где тут буфет?

– Ну… на этаж ниже, только не стоит туда ходить, – зачирикала девица, – там одна дрянь, бутерброды с копченкой и спрайт. Лучше уж воды простой попить, у лифта кулер стоит.

– Я есть не хочу, мне Мотя нужен.

– Сказала же тебе, что он за сигаретами пошел.

– Разве их не в буфете продают?

Девчонка секунду молча смотрела на меня, потом засмеялась:

– «Сигареты» – это название группы. Они вроде в седьмой переодеваются.

Я продолжила поиски. «Сигареты» отправили меня к Розе, та отослала к «Привидениям»… Обежав почти все закулисье, я вспотела, но возвращаться к Глафире с сообщением о том, что не нашла Мотю, было просто невозможно.

– Водички хочешь? – неожиданно предложила стройная женщина, втиснутая в очень узкие и короткие брючки. – Чего тут мечешься, словно ошпаренная кошка? Выпей минералочки и успокойся!

Огромное чувство благодарности просто переполнило душу. Я схватила протянутую бутылку, отхлебнула из горлышка и простонала:

– Ну спасибо!

– Нема за що, – улыбнулась незнакомка, – ты кто такая? Первый раз вижу.

– У Глафиры служу.

В глазах собеседницы вспыхнул огонек.

– Да? Кем же? На подпевку и пританцовку ты мало похожа. Неужели Глафира Лисю на тебя поменяла? Я угадала? Ты стилистка?

– Нет, – усмехнулась я, – мой социальный статус намного ниже, я всего лишь горничная. Глажу вещи, варю суп, сопровождаю Глафиру.

Брови женщины поползли вверх.

– Домработница? В джинсах от «Прада»?

– Мне их Глафира подарила, похоже, она добрая.

– Добрая? – рассмеялась новая знакомая. – Ну ты и сказала! Вообще, откуда ты явилась? Зовут как?

– Считай, что ниоткуда, – начала было я, но потом, вспомнив инструктаж, быстро добавила: – Из деревни под Тюменью, а зовут меня Таня.

– Я Ира, – сказала женщина, – ты поосторожней с Глафирой.

– Почему?

– У нее ни одна прислуга больше месяца не держится!

– Да?

– Ага, – подхватила Ира, – денег она людям не платит, работать заставляет без выходных, вечно орет, вот и бегут от нее сломя голову. Ты зарплату понедельно требуй – и увидишь реакцию. Глаша людей выгоняет вон и бабок не отдает.

– Глафира хороший человек, – возмутилась я, – просто она устает очень и срывается.

– Ой, не могу, – скорчилась Ира, – хорошая! Когда лежит маникюром к стене.

– Добрая, – решила не сдаваться я, – знаешь, она подобрала на дороге совершенно незнакомую женщину, приютила ее, накормила, одела.

– Это Свин ей новый пиар-ход придумал, – взвизгнула Ирина, – а ты озвучиваешь! Ну, Сенька! Во дурак! Такому про Глашку никто не поверит. Конечно, публика дура, но есть же предел! Глафира – добрая самаритянка! Уржаться можно.

– Это чистая правда, – с жаром воскликнула я, – на моих глазах дело было!

– Значит, коньяка насосалась, – подвела черту Ира, – в невменяемом состоянии была.

– Она не пьет!!!

Ира хлопнула себя по бедрам, обтянутым голубыми брюками.

– Понимаю твое горячее желание представить хозяйку в лучшем свете, но сама ведь сейчас сказала, что работаешь у нее всего ничего. А я Глашку не первый день знаю. Она алкоголичка. Впрочем, тут многие ширяются, нюхают и с бутылкой обнимаются. Оно и понятно, ты попробуй поживи в таком ритме, поулыбайся всем, поработай, как лошадь. Ясное дело, стимуляторы понадобятся! Это нормальное явление! Только Глафира…

Внезапно я разозлилась. Ну до чего же противные люди за кулисами.

– Глаша не пьет, она коньяк в раковину выливает!

Глаза Иры замерцали, как у голодного тигра.

– Врешь!

– Нет, просто ей Свин такой имидж придумал! – объяснила я.

Несколько минут я лепетала без остановки, но потом спохватилась:

– Ты Мотю не видела?

– К Глафире пошел, – медленно ответила Ирина.

– Слушай, объясни, кто за кем выступает, это принципиально?

– Конечно, – улыбнулась Ира, – если тебя в начало ставят – второй, третьей – значит, не уважают. А закрывает концерт самая большая звезда. Ясно?

– Да, – кивнула я, – теперь да! Спасибо, побегу.

– Иди, – ласково улыбнулась Ирина, – но помни: уноси от Глафиры побыстрей ноги, зря только ломаться на нее станешь. Вон «Роми» ищут костюмершу, ребята очень честные, хочешь, замолвлю за тебя словечко?

– Не надо, мне и с Глафирой хорошо.

– Хозяин – барин, – дернула плечиком Ира, – возьми визитку, когда от Глашки сбежишь, позвони. Пристрою к нормальным людям.

Чтобы не обижать приветливую даму, я сунула визитку в карман, пошла в гримерку, обнаружила комнату пустой, побежала к сцене и увидела в кулисе Глафиру с надутым лицом. Рядом с ней стоял красный Свин.

– Мотя мне за все заплатит, – шипел продюсер, – ишь, сволочь.

– Где Аська, – перекрыл его недовольный голос густой баритон, – где она, а? Отвечайте! Наш выход.

Я попятилась и врезалась в группу девушек очень высокого роста, с ужасающе огромными бюстами. Лица чаровниц покрывал сантиметровый слой тонального крема и румян.

– Поосторожней, киса, – баском сказала одна, – колготки порвешь.

Я вздрогнула. Девицы оказались переодетыми парнями, к выходу готовилось шоу трансвеститов.

– Где Аська? – раздраженно повторял баритон.

Я подняла голову и ахнула. Прямо надо мной нависал Андрей Максимов, тот самый, суперизвестный и популярный.

– Где эта шалава? – вопрошал он.

Повеяло удушающим запахом духов. Сильно стуча каблучками, мимо пробежали четыре белокурых создания, словно вылупившиеся из одного яйца. Только что они отпрыгали на сцене и теперь спешили переодеться.

– Привет, Андрюша, – нестройным хором сказали певички.

Но Максимов никак не отреагировал на них.

– Аську найдите, – волновался он.

– А сейчас, – полетело со сцены, – перед вами выступят те, кого мы с нетерпением ждем! Встречайте! Суперзвезды Андрей Максимов и Ася Волкова со своим хитом «Любовь с тобой».

– Ля-ля-ля! – загремело со страшной силой. Из противоположной кулисы вылетели штук десять танцоров и стали приплясывать, хлопая в ладоши.

– Ля-ля-ля, – подхватил зал, – у-у-у!

– Где эта сучка?! – взвизгнул Андрей.

И тут у кого-то зазвякал мобильник.

– Аську сюда, – рвал и метал Максимов, – ваще офигела!

– Андрюш, – робко пискнул кто-то сбоку, – катастрофа.

Максимов резко повернулся.

– Нет, только не говорите, что она обкурилась. Впрочем, тащите ее сюда в любом состоянии, лишь бы на ногах держалась, дрянь.

– Аська только что звонила, – обморочным голосом закончил человек, – она не придет.

– Что? – неожиданно спокойно переспросил Максимов. – Не придет? С какой стати? Я же видел красотку полчаса назад.

– Ее плохо встретили, – умирающим тоном завершил тот же тип, – гримерку дали на двоих, ну Аська и уехала!

Большие глаза Максимова стали просто бездонными. Он обвел присутствующих гневным взором. Все, даже Сеня, примолкли. Трансвеститы, словно испуганные дети, сбились в кучу.

– Та-ак, – протянул Максимов, – уехала! Интересное дело, ах она…

Следующие пару секунд из накрашенного рта певца сыпались одни непечатные выражения. Тем временем музыка на сцене гремела снова и снова, балет танцевал, зрители подпевали.

– И что мне делать? – взвизгнул Максимов.

Его глаза пробежались по замершим актерам, остановились на группе перепуганных трансвеститов…

– Ну-ка, – рявкнул Андрей, выдергивая самого низкорослого парня, – тебя как зовут?

– Миша, – робко ответил тот и качнул большими серьгами, – вообще-то я Анжелика Французская, а так Миша.

– Миша, Маша, каша, параша! – заорал Максимов. – Плевать сто раз, двигай на сцену, петь будем дуэтом!

Миша – Анжелика побледнел так, что его лицо, покрытое сантиметровым слоем грима, стало похоже на белую маску с красными пятнами.

– Э… Андрей Сергеевич, – в ужасе забормотал он, – но я того… слов не знаю… и ваще… петь-то не могу, вот пляшу хорошо, а с песнями беда…

– Эка печаль, – не сдался Максимов, выталкивая несчастного трансвестита на подмостки, где балет лихо отплясывал джигу, – Аська, можно подумать, поет! Рот разевай и двигайся, остальное пучком будет. Ты мне поможешь, я тебе!

В полной панике Миша попытался притормозить каблуками огромных сверкающих босоножек, но сильный Максимов легко сломил сопротивление. В мгновение ока он вылетел на сцену, таща за собой существо в парчовой юбчонке.

– У-у-у, – завопил зал.

Я разинув рот наблюдала за происходящим из-за кулис.

– Моя любовь всегда с тобой, – понеслось из огромных динамиков…

Очевидно, Миша обладал определенными актерскими задатками, потому что он взял микрофон и стал усиленно двигать губами.

«Она меня повсюду греет», – полетел над залом чистый женский голос.

Я усмехнулась. Хороший текст, однако. Интересно, в каких местах особенно сильно согревает амур?

Максимов вытянул вперед левую руку, Миша кинулся к нему и замер. Секунду, пока над залом гремела только музыка, парочка с выражением невероятной нежности глядела друг на друга. Затем, обнявшись, певцы принялись кружиться, их голоса, сладко-мармеладные, липкие, словно бумажка для ловли мух, опутывали присутствующих.

– И никогда ни ты, ни я жить не сумеем без себя, ты – это я, а я – это ты, и в жизни нашей есть место мечты, одной мечты, где я и ты…

У меня защипало в носу. Господи, как красиво-то! Вот это любовь! Ей-богу, позавидовать можно! Такие молодые, счастливые…

Продолжая нежно сжимать друг друга в объятиях, «Ромео» и «Джульетта» докрутились до кулис. Я едва сдерживала рыдания, глядя на возвышенно-счастливое выражение лиц парочки. Зал принялся орать от восторга.

Андрей и Миша влетели за сцену.

– Фу, – скривился Максимов, – что за пакостью ты облился! Меня чуть не стошнило! Несет, словно из мусорного бачка, сладкой гнилью!

Я опять разинула рот. Господи, куда же подевалась любовь? На лице певца сейчас было выражение брезгливости, смешанной с недоумением. – Так дезодорантом, – робко ответил трансвестит.

– Имей в виду, Паша… – грозно начал Максимов.

– Я Миша, – осторожно поправил звезду юноша.

– Однофигственно, – отмахнулся Максимов, – так вот, немедленно смени брызгалку, иначе меня в следующий раз стошнит!

– Следующий раз, – эхом повторил Миша, – вы мне предлагаете у вас работать?

– А ты не понял? – скривился Максимов. – Эй, кто-нибудь, поправьте мне грим, живо! Именно со мной, или не хочешь?

– Я… о… да, да, да! – заорал Миша.

Певец усмехнулся:

– Пошли, козлы орут!

– Ма-кси-мов! Ма-кси-мов! – скандировала публика.

Андрей схватил Мишу за руку, парочка побежала на сцену. Я только диву давалась метаморфозе, произошедшей с обоими. Максимов лучился любовью, у Миши с лица пропало выражение описавшегося котенка, в его глазах светилось безграничное счастье.

– Вот так люди карьеру за пять минут делают, – послышался чей-то издевательский голос. – Жил себе Мишка никому не известный, тряс резиновым бюстом, потом оказался в нужный час под рукой у барина – и все, он суперстар!

Я скосила глаза влево и увидела цинично ухмыляющуюся Ирину. Она подмигнула мне.

– Исторический момент. Из Андрюшки, конечно, певец как из табуретки зеркало, но он мальчик благодарный, теперь Мишутка в шоколаде. Да, вот оно счастье-то! Впрочем, Андрюша давно подумывал о смене имиджа, просек, наш котик, что песенка про то, как мальчик девочку любил, несовременно звучит. Вот два мальчишечки – это интересней…

– Вечно ты гадости говоришь, – зло оборвала Ирину Глафира, – и пишешь один понос!

– Только правду, мой котик! – пропела Ира. – Нравится вам это или нет, пишу лишь одну страшную истину и никогда не лгу.

– Как бы не так, – покраснела Глафира, – брехло!

– Я? – вскинула брови Ирина.

– Ты!

– Я ни одного слова лжи не опубликовала!

– Ха! Написала, что я силикон вставила!

– Так ведь это правда.

– Нет!

– А вот и да!

– Нет!!!

– Смешно, право! Хочешь, фамилию врача назову? – усмехнулась Ирина.

– Стерва! – заорала Глафира, бросаясь на собеседницу.

– Дура! – завопила Ира, отпрыгивая в сторону. – Свин, держи свою лжеалкоголичку!

– Ты о чем? – напрягся продюсер.

– Да знаю я все, – отмахнулась Ирина, – читайте «Шоу».

С этими словами она быстро ушла.

Свин и Глафира переглянулись.

– Откуда она узнала? – мрачно спросил продюсер.

– Понятия не имею! – взвизгнула певичка.

– Найду, кто продал, и урою, – пообещал Свин.

Я стала покрываться потом, шагнула в сторону, вновь наступила на ногу одному из трансвеститов и спросила:

– Эта Ирина кто?

– Кротова? – уточнил размалеванный парень. – Ужас, летящий на крыльях ночи, репортер газеты «Шоу», про нас пишет. Такое нарывает! Ее тут половина народа пристрелить хочет. Ирочка может в один миг с грязью смешать, она вечно за кулисами толчется, по зернышку дерьмо клюет.

Недолго думая, я побежала за журналисткой.

– Ира, погодите!

Кротова оглянулась:

– Чего тебе?

Я подбежала к ней:

– Пожалуйста, не пишите ничего про Глафиру.

– С какой стати?

– Очень прошу, ну, про коньяк.

– Да? А что с коньяком?

– Я случайно сболтнула про то, что она его выливает.

– Слово – не воробей!

– Умоляю вас, меня уволят.

– И хорошо, найдешь другое место.

– Никогда.

– Не рыдай, – хмыкнула журналистка, – рано или поздно все равно бы это узнали.

– Я окажусь на улице!

– Сейчас тепло, не замерзнешь!

– Мне некуда идти.

– Я слышала уже сказочку про деревню в Тюменской области, – скривилась Ира, – дурее ничего не придумала? У тебя московский говор.

Меня охватило отчаяние.

– Послушай, пожалуйста!

– Ну, говори, – смилостивилась Ирина.

Когда мой сбивчивый рассказ иссяк, журналистка покачала головой:

– Хорошо, твоя история впечатляет. И знаешь почему? Я узнала тебя сразу! А ты меня нет. Сначала я подумала, что ты прикидываешься, изображаешь неизвестно кого. Но потом растерялась, больно здорово ты актерствовала. Стала присматриваться и сомневаться: она – не она. Вроде одно лицо, с другой стороны, меня не признала, а ведь я твоя родня.

– Родня, – подскочила я, – в каком смысле?

– В прямом, – одними губами улыбнулась Ирина.

– Ты знаешь, кто я?

– Естественно.

– Господи, скажи!!!

– Это долгий разговор, не здесь же его вести!

– А где?

– Приезжай послезавтра ко мне.

– Адрес, скажи скорей адрес!

Ирина покачала головой:

– Если ты играешь, то делаешь это гениально, прими мои поздравления, зря я тебя курицей считала. Если на самом деле потеряла память, то положение ужасное, хотя это понять можно, после всех несчастий…

– Эй, Танька, – заорал один из подтанцовки Глафиры, показываясь в коридоре, – несись на реактивной тяге, Глашка бесится, нам на другой концерт ехать пора!

– Значит, так, – быстро закончила Ирина, – я сегодня в Питер уезжаю, вот тебе телефон, звони послезавтра, встретимся, и я все расскажу!

Я быстро сунула визитную карточку в карман и пошла в гримерку. Отворила дверь и поняла, что попала в самый неподходящий момент. Глафира сидела на полу, в углу, около большого трехстворчатого зеркала. Над ней с розовым полотенцем в руках стоял Свин. Не замечая моего появления, продюсер хлестал полотенцем певицу по щекам, приговаривая:

– Ну ты и сука!

Меня удивило поведение Глаши. Вместо того чтобы, как всегда, орать и материться, певица пыталась закрыть хорошенькое личико руками и шептала:

– Ой, не надо! Свин, пожалуйста!

Продюсер отшвырнул полотенце.

– Одевайся, дрянь, – выплюнул он и, тяжело дыша, ушел.

Я бросилась к Глафире:

– Тебе больно? С какой стати ты терпишь такое!

Внезапно она тихо заплакала:

– Он мой хозяин, у него деньги, связи, а у меня что?

– Имя! Звездный статус!

Глаша встала на ноги, взяла ватный диск и стала стирать с лица слезы, перемешанные с косметикой.

– Звезда – это фикция, – внезапно серьезно сказала она, – есть, конечно, маленький круг тех, кто имеет весомое имя и может работать сам по себе, Максимов, допустим. Да и то Андрюша зависит от многих людей: композитора, например. Нет новых песен – нет и Максимова, нельзя же годами старые хиты перепевать. Ну а такие, как я… Вытурит меня Свин, и что? Пропала Глаша, публика-то из козлов состоит, мигом забудет. Вон сегодня группа «Рынок» выступала, видела?

– Да, хорошенькие такие блондиночки.

– Хорошенькие блондиночки, – передразнила меня Глафира, – точно! Только это уже то ли пятый, то ли шестой состав – и все как одна хорошенькие блондиночки. Куда же прежние деваются, знаешь?

– Нет, – покачала я головой.

– И я тоже, – сказала Глафира, – исчезают одни хорошенькие блондиночки, появляются другие, а залу все равно. Группа «Рынок» поет! Вау! Классно! Супер! Ля-ля-ля! Где же прежние блондиночки? Это шоу-биз, детка, тут как в лесу с леопардами: выжил – отбил себе место для охоты, слабинку дал – и тебя съели! Ам, нету хорошеньких блондиночек! Ам, прощай, Глафира, другую Свин вытащит и тоже Глашей назовет, чтобы бренд не пропал! Я-то уже вторая Глафира, будет третья, и что?

– Ну это ты глупости говоришь, – воскликнула я, – тебя столько народа в лицо знает!

Глафира задумчиво посмотрела в зеркало.

– Морда… да! Это легко! Вон Катю из «Веселых» никто не признает, она себе нос исправила, овал лица подтянула, парик, очки…

– А голос? – не успокаивалась я.

– Голос, – протянула Глафира, – голос… наивная моя, голос – это аппаратура. Знаешь, как у нас говорят: можно поругаться с кем угодно: с мамой, папой, мужем, любовником-спонсором, журналюгами… Но только всегда дружи со своим звукооператором, иначе худо будет. Голос! Ох, зря я сегодня Свину нахамила, чует мой нос: плохо мне будет!

ГЛАВА 8

Утром я проспала подъем, очнулась оттого, что кто-то рявкнул:

– Эй, Танька, хватит дрыхнуть!

Глаза распахнулись и увидели Свина.

– Совесть иметь надо, день на дворе! – заорал он.

– Ой, простите, – залепетала я, прикрываясь одеялом.

– Не корчись, – неожиданно хмыкнул Свин, – нечего тебе прятать, никакими особыми прелестями не обладаешь. Ладно, можешь отдыхать!

Я страшно изумилась:

– Что?

– Спи спокойно, – продолжал Семен, – небось устала.

– Да, есть немного, – ответила я, немало пораженная приветливостью Свина.

– Ясное дело, – кивнул продюсер, – мы-то люди привычные. Нам в три ночи лечь, а в шесть утра встать плевое дело, но остальной народ мигом ломается. Даю тебе до двух часов дня время на реанимацию. Мы поедем к стилисту, имидж менять, потом домой притопаем и на съемки рванем.

– Куда? – переспросила я.

– Клип делать! – снова рявкнул Сеня. – Отсюда стартуем в четырнадцать ноль-ноль, ясно, клуша?

Я упала в подушку. Боже, какое счастье! Можно еще поспать. Скорей всего, в прошлой жизни я никогда не вылезала из-под одеяла раньше десяти утра. Глаза закрылись, я свернулась калачиком, теплая темнота стала заволакивать мозг, я пошевелилась и неожиданно удивилась тому, как ловко это у меня получилось. Внезапно дрема улетела прочь, я села на узком диване. В голове возникло смутное воспоминание.

Вот я лежу в комнате, вокруг темно, мое тело свернуто калачиком, я пытаюсь вытянуть ноги и не могу, что-то мешает… Вернее, кто-то, каменно-тяжелый, неподвижный. Мои ступни пытаются отодвинуть неподатливое тело. Вдруг оно чихает, спрыгивает на пол и, цокая когтями, уходит, сердито фыркая. Собака! В той жизни у меня был пес, он спал вместе с хозяйкой… Впрочем, почему собака? Вдруг это кошка? И вообще, может, это даже никакое не животное вовсе, а муж. Может, я имела супруга? Хотя нет, навряд ли мужчина, которого жена столкнула с супружеского ложа, уйдет, недовольно фыркая и стуча когтями по паркету. Значит, кошка или собака…

– Что сидишь с таким видом, словно выпала из самолета? – спросила Глафира, входя в комнату. – Суп, который ты вчера сварганила, гаже некуда. Я попробовала и выплюнула, похоже на бульон из старой тряпки. Хватит нежиться в постели, поднимай задницу и рысью в магазин, список и деньги на столе. Ну что ты на меня уставилась, а?

– У тебя на руке пятно, – быстро сказала я, стараясь скрыть растерянность. – Вот тут, чуть повыше локтя, чем-то измазалась.

– Да нет, – отмахнулась Глафира, – это меня вчера Костик, гитарист, сигаретой обжег. Стоял рядом в кулисе и попал случайно по руке.

– Наверное, больно?

– Ерунда, бывали в моей жизни и покруче неприятности. Слушай внимательно, – принялась раздавать указания Глафира, – сделаешь по-новому щавелевый суп, затем в моей комнате, на подоконнике, найдешь кучу писем и начнешь отвечать, текст стандартный, он есть в компьютере: «Дорогой, дорогая! Счастлива была получить письмо. Спасибо, люблю, целую, твоя Глафира». Вместо подписи печаткой хлопнешь, она там же валяется.

– Ты отвечаешь всем фанатам?

– Жалко их, – неожиданно сказала Глафира, – сама такая была, пока на эстраду не выползла.

– Извини, я не смогу выполнить поручение…

– С какой стати?

– Не умею пользоваться компом.

– Деревня, – скривилась Глафира, – ладно, потом научу.

Оставив после себя удушливый запах элитных духов, хозяйка унеслась. Я встала и побрела на кухню, оглядела сверкающую, похоже, почти никогда не используемую посуду и тяжело вздохнула. Уж не знаю, кем я была в прошлой жизни, имела ли собаку с кошкой или мужа, ходящего на четвереньках, но мне ясно одно: домашнее хозяйство никак не являлось моим хобби, иначе отчего сейчас при одном взгляде на сковородки меня охватила тоска?

Зевая, я взяла чайник. Прежде чем впрячься в работу, выпью кофейку. И тут зазвенел телефон.

– Глафира, – прочирикал голосок, – понимаю, что ты на меня злишься, но, ей-богу, я не виновата, так фишка легла…

– Я не…

– Дай договорю, не швыряй трубку!

– Но…

– Деньги могу отдать, прямо сейчас привезу, хочешь?

– Какие? – растерянно спросила я.

– Те, что ты дала в долг, – зачастила девушка, – конечно, много времени прошло, но мне просто не везло, а теперь я заработала. Спасибо, что ты не шумела, подождала.

– Я не Глафира!

– А кто? – осеклась невидимая собеседница.

– Ее домработница, Таня.

– А Глаша когда будет?

– Ну… в два, только она сразу потом уедет.

– Ага, скажи ей, что Алла звонила, хочет долг вернуть, – торопливо сообщила девица и отсоединилась.

Я осторожно положила трубку на стол. Однако Глафира странная девушка. Изображает из себя алкоголичку, а коньяк выливает в раковину… Ладно, это хоть как-то объяснимо, но она на людях корчит из себя звезду, растопыривает пальцы, а на самом деле является рабой Свина. Крикливая, наглая, капризная… Однако отвечает на письма фанатов, дает деньги в долг, а потом не поднимает шума, когда ей их вовремя не возвращают. И Глафира пожалела совершенно незнакомую женщину, стоявшую на шоссе, остановилась, привезла ее к себе. Все-таки в певице больше хорошего, чем плохого. Хотя она не преминула воспользоваться ситуацией и мигом предупредила, что не станет платить мне деньги! Ладно, хватит составлять психологический портрет хозяйки, надо топать за продуктами.

Ровно в четырнадцать ноль-ноль появился Свин и заорал:

– Дуй в машину!

– Глафира не поднимется пообедать?

– Засунь себе суп в… – меланхолично сообщил продюсер. – Шевелись! Не забудь все необходимое!

Я пошла за костюмами и ящиком с косметикой. Свин – жуткий, неисправимый грубиян.

Сев в машину, я ойкнула и сказала:

– А где Глафира?

Свин, устроившийся на переднем сиденье, заржал.

– Не узнаешь?

Брюнетка, сидевшая около меня, растянула в улыбке большие кроваво-красные губищи, поморгала карими глазами и чуть хрипловатым голосом протянула:

– Хай!

– Хай, – машинально ответила я и спросила: – А кого нужно узнавать?

– Митьку, – хрюкнул Свин и пихнул шофера в плечо.

– Вот же он, – недоумевала я, – и куда подевалась Глаша?

– Сногсшибательно, – резюмировал продюсер, – она около тебя сидит!

Я уставилась на брюнетку, та подмигнула мне.

– Это… ты? – вырвалось у меня. – Не может быть!

– Лися постарался.

– А с голосом что?

– Вот блин, охрипла чуток!

– Ну… а почему глаза карие?

– Это линзы.

– Да?

– Не верит, – взвизгнула Глафира, – супер! Народ сляжет! Все газеты нам обеспечены! Да я это, я! Вот гляди, след от ожога!

Я уставилась на обнаженную руку Глаши, действительно…

– Можно пощупаю?

– Еще плюнь и потри, – хмыкнула она.

– Хватит базлать, приехали, – сообщил Свин.

Когда мы вышли из машины, певицу утащила толпа народа. У меня выхватили ящик с гримом, сумку, портпледы и велели сидеть тихо на табуретке. Я послушно устроилась на жестком сиденье и привалилась спиной к дереву.

Снимать клип собирались на природе, режиссер выбрал симпатичную лужайку, покрытую зеленой травкой. Палило солнце, было очень жарко, где-то высоко в небе щебетали птички, изредка моего лица касался легкий ветерок.

Съемочная группа толпилась вокруг всяких приборов.

– Ну, звезда моя, ты готова? – заорал режиссер. – Эй, кто-нибудь, поторопите ее, натура уходит! Мне вон та тень не нравится! Сколько можно одеваться! У нее что, три задницы?

– Нечего орать, – ответила Глафира, выходя из расположенного рядом микроавтобуса.

Я бросила взгляд на певицу и чуть не свалилась с колченогой табуретки. Стройная Глаша напялила шубу из соболя, длинную, до щиколоток. Застегивалось одеяние лишь до пояса. Когда Глафира сделала шаг, полы разошлись в разные стороны и стала видна коротенькая ярко-красная юбчоночка и сапоги-ботфорты. На иссиня-черных волосах моей хозяйки сидела шапка-ушанка, верхний отворот которой украшала россыпь стразов.

– Где снег? – завопил режиссер.

Я почувствовала себя участницей пьесы абсурда. Какой снег? Они что тут, все с ума посходили? Одна стоит в шубе и ушанке, второй желает видеть белые хлопья, валящие с неба. На улице жаркий июнь! Сейчас Свин вызовет психиатрическую перевозку.

– Да, – капризно топнула ножкой Глафира, потом повернулась к режиссеру. – Меня торопили, а сами! Непорядок, Гена! Я звезда!

– Снег, живо! – замахал руками Гена.

Я вцепилась в табуретку.

– Только не нервничайте, – пробасил один из парней, стоявших возле какой-то непонятной штуки.

Затем он нажал кнопку, взял шланг… Мигом из него полилась обильная пена. Через пару секунд лужайка стала похожа на опушку зимнего леса.

– Что они делают? – спросила я у шофера Мити, который меланхолично курил на редкость вонючую сигарету.

– Клип снимают, – пожал тот плечами, – на песню «Зима души». Снег им нужен, вот и наваливают.

– Но почему же зиму снимают летом?

Митька пожал плечами:

– Хрен их разберет. А в декабре Глашка в купальнике по набережной бегала, тогда про август пела.

– Интере-есно, – протянула я.

– Всем заткнуться! – рявкнул Гена. – Мотор, пошла, пошла!

Глафира выскочила в центр лужайки, раскинула руки, завертелась, словно юла, и противным, слабым дискантом завела:

– В моей душе зима, зима, там нет тебя, тебя…

Я изумилась до глубины души. Секундочку, а где же звук? Сколько раз я слышала Глафиру, и все время у нее был не слишком большой, но вполне приятный голос. И потом, она сейчас фальшивит. Мой слух улавливает… Минуточку, похоже, у меня есть слух. может, я училась музыке?

– Стоп, стоп, – заорал Гена, – всех уволю на фиг! Где фонограмма? Где?! А? Все сначала!

Глафира отошла на стартовые позиции.

– Мотор, пошла, живо, радость на лице, счастье, – командовал Гена, – работаем!

Из автобуса грянула музыка, чистый, правильный голос завел:

– В моей душе зима, зима…

Я вздохнула. Похоже, в шоу-бизнесе сплошной обман. Поют под фанеру, говорят не то, что думают, цвет волос, глаз, эмоции – все неправда.

– Где счастье? – вопрошал Гена. – Хватай снег и умывайся! Ты в восторге.

Глафира зачерпнула было пригоршню пены и тут же с отвращением отбросила.

– Фу, воняет.

– Стоп! Сначала!

– Не хочу этим умываться.

– А надо.

– Ни за что.

– Делай как велят.

– Не буду.

Чуть не зарыдав, Глафира кинулась к автобусику и исчезла внутри.

– У нас обострение звездности, – перекосился Гена, – о боже! Очень тяжело настоящему мастеру! Одни истерички кругом. Живо выгоните идиотку, поддайте снегу, немедленно! Свет уходит! Солнышко мое, суперстар, ну постарайся!

Последняя фраза, сказанная совсем иным тоном, чем предыдущие, относилась вновь к появившейся на лужайке Глафире.

Действие повторилось во второй раз, третий, четвертый, пятый… У меня заболела голова. «Снег» нестерпимо вонял, музыка гремела, режиссер орал. Через два часа после начала съемок я от всей души пожалела Глафиру. Ей-богу, никаких денег и славы не захочешь, если требуется такая адская работа!

– Хватит, – взвыл Гена, – теперь конец. Глаша срывает шубу, падает лицом в снег, ее заносит метель. Ах черт, красивая картина будет!

И тут у моей хозяйки случилась самая настоящая истерика. С воплем: «Ни за что не стану падать!» – она унеслась в автобус.

– Да уж, – вздохнул Гена, – некоторые, понимаешь, звезды… Свин, наведи порядок.

– Надоела она мне, – вздохнул продюсер, – имидж вот поменял.

– Волосы недолго покрасить, – заржал Гена, – ты девку смени! Эта совсем от рук отбилась!

Став красным, Семен медленным шагом двинулся к автобусу. Я поняла, что он сейчас начнет рукоприкладствовать, и кинулась за ним.

– Пойми, Глафира устала. Легла поздно, встала рано, потом у стилиста была, и съемка такое тяжелое дело.

– Отвянь! – рявкнул Свин и влез в автобус.

Я вскочила за ним.

– Пожалей ее.

– Смойся.

– Она заболела!

Внезапно Свин усмехнулся:

– Это шоу-биз, детка, красиво лишь из зала. Кому какое дело, что с тобой? Мама умерла, любовник бросил, чирей на заду вылез, ноги отвалились – пой, киса, весели народ, тебе деньги уплачены! Это ее работа, ща пойдет и станет мордой в ихние химические сугробы нырять. Знаешь, сколько запись клипа стоит?

– Ей плохо.

– И что?

– Как это? – растерялась я. – Ну… пусть отдохнет.

– В могиле выспится, у нас еще два концерта сегодня.

Свин свирепо гаркнул:

– Глашка, вылазь!

Я быстро побежала в глубь автобуса и увидела певицу, ничком лежащую на вытертом диванчике.

– Не могу, – простонала она, – тошнит. У меня началась аллергия.

– Живо на площадку, – поднял кулак Свин.

Я бросилась на него:

– Ой, не бей.

– Съемка стоит, отойди.

– Не могу, – стонала Глафира, – все, ухожу, сыта по горло, бросаю сцену.

– Сначала отработай! – взревел Семен, пытаясь оторвать меня от себя.

– Нет.

– Ну ща заработаешь на орехи…

– Свин, – заорала я, – там же только надо лицом в снег упасть?!

– Ну? – он слегка сбавил тон.

– Давай я за нее прыгну.

– Ты?

– Да.

Секунду Свин надувал губы, потом буркнул:

– Переодевайся, живо, – и вышел на улицу.

ГЛАВА 9

Если вы думаете, что Глафира сказала мне спасибо, то жестоко ошибаетесь. Когда я, почесываясь и кашляя, влезла в машину, певица ехидно осведомилась:

– Ну как? Понравилось быть звездой?

– Не слишком, – честно ответила я.

– И почему?

– Все тело горит, «снег» такой ядовитый!

– Ты еще в декабре в речке со счастливым выражением на морде не плавала, – хохотнул Свин.

Глафира отвернулась к окну.

– А что, – веселился продюсер, – давай, Танька, из тебя звезду сделаем.

– Спасибо, не надо, – поспешила отказаться я.

– Не хочет, – заржал Свин, – другие, между прочим, на все ради такого предложения готовы.

– Только не я.

– Заткнитесь, – сквозь зубы прошипела хозяйка.

– Сама замолчи!

– Дурак!

– Кретинка!

– Сволочь!

– Мерзавка!

– Скот!

– Дебилка!

Я вжала голову в плечи.

– Да ты дрянь! – завопил Свин.

Всю дорогу до очередного клуба они матерились и поливали друг друга грязью, используя такие «выражансы», что я чуть не умерла со стыда.

Концерт прошел как всегда. Отпев свое, Глафира влетела в гримерку и рявкнула:

– Где мой суп?

Я поспешила подать ей термос.

– Вот!

Хозяйка хлебнула из горлышка и взвизгнула.

– Это что?

– Ну как? Щавелевый…

В ту же секунду содержимое термоса выплеснулось на меня. Слава богу, суп оказался не огненно-горячим, а просто теплым. Певичка затопала ногами и завизжала на такой высокой ноте, что у меня мигом закружилась голова:

– Гадость, дрянь, бульон из половой тряпки!

Я выскочила в коридор, добежала до окна и в растерянности остановилась. Господи, что мне теперь делать? Совершенно не помню, кем я была в прошлой жизни, но в этой мне очень не нравится, особенно когда в лицо выплескивают суп. Уйти прочь? Куда? Без денег, документов, биографии, работы… Нет, надо взять себя в руки, умыться, отчистить одежду и вернуться к Глафире. У меня нет альтернативы. Потом, я сама виновата, не умею вкусно готовить, хотя, конечно, поведение хозяйки отвратительно, но оно имеет под собой основания…

Вдруг к горлу подкатил огромный горький комок, и я, не в силах справиться с собой, разрыдалась.

– Что случилось, дорогуша, – произнес тихий, вкрадчивый, голос, – повернитесь, душенька, кто вас обидел?

Я машинально повиновалась и увидела стройного мужчину не самого юного возраста, одетого в ярко-красный костюм. Короткие белокурые, скорей всего, крашеные волосы были при помощи геля зафиксированы в причудливую прическу, в ушах сверкали бриллиантовые серьги.

– Кто вас обидел? – повторил он.

В ту же секунду я поняла, кто стоит передо мной. Леонид Борисеев, одна из самых эпатажных эстрадных звезд, певец, танцор, человек, который, абсолютно не стесняясь, говорит о своей нетрадиционной сексуальной ориентации. Лично мне глубоко все равно, чем занимаются двое взрослых людей в тиши спальни, но Борисеев не тот человек, перед которым стоит раскрывать душу, он просто надо мной посмеется. И потом, мы находимся на разных ступенях социальной лестницы, я в самом низу, Леонид наверху, очень ему надо выслушивать сопливые рассказы чужой домработницы.

– Вы кто? – не успокаивался Борисеев. – Бога ради, перестаньте плакать, я не могу слышать рыдания. В чем дело, в конце концов? Кошелек потеряли? Сколько там было? Я вам дам, не переживайте. Деньги – это всего лишь бумажки.

Я хотела сказать: «Спасибо, не надо», но внезапно забормотала совсем иное:

– Суп… Глафира… Свин… термос.

Борисеев вытащил огромный носовой платок, осторожно вытер мне щеки и тихо поинтересовался:

– Лапушка моя, что тебя принесло к Глафире?

Я пожала плечами:

– Так фишка легла.

– Хотела на сцену попасть? Не вышло, и теперь в тусовке крутишься?

– Упаси бог.

– Тогда зачем здесь толчешься? Имей в виду, за кулисами люди быстро ломаются, тут совсем иной ритм, чем в нормальной жизни. Согласен, кое-кто только делает вид, что поет или танцует, но дело не в них. Ты-то можешь найти другое место. Сколько тебе лет? По внешнему виду еще не вечер, вполне симпатичная и молодая. Кстати, один из моих приятелей ищет горничную, думаю, платить много он не сможет, но ты попадешь в приличное место. Хороший дом, еда, оклад, никакого интима и истерик. Он вообще не из наших, банковский работник.

Продолжая окутывать меня своим неповторимым бархатным голосом, Борисеев вытащил мобильник.

– Ну, говори, как тебя зовут, и дело сделано.

К горлу вновь подкатил комок. Как меня зовут?

– Спасибо, – пробормотала я, – вот уж не ожидала, что вы захотите мне помочь, но моя карма – служить Глафире, по крайней мере, пока.

Леонид спрятал телефон.

– Дело хозяйское, коли нравится умываться супом…

– Не нравится, но всего рассказать вам не могу.

– Леня! – закричали из какой-то комнаты. – Куда ты подевался?

– Кстати, о супчике, – усмехнулся Борисеев, – в следующий раз, когда станешь щавель варить, выжми в кастрюлю лимон и брось кусочек сливочного масла, получится вкуснятина, я всегда так делаю. И купи себе поваренную книгу, ясно?

– Спасибо, – почти успокоившись, ответила я.

Борисеев шагнул было в сторону, но потом опять повернулся ко мне:

– Это шоу-биз, детка. Знаешь, тут почти все, кто сейчас звездами считаются, из очка вылезли. Мало кому повезло прямо от мамы с папой на сцену попасть и в десятку влететь. Ногти ломали, зубы, прогибались, кланялись, на коленях стояли, но добились своего. Так вот, на этой дороге люди начинают делиться на две части. Одни всегда помнят, каково им пришлось, и уважают окружающих, у других капитально сносит крышу. Первых очень и очень мало, стану перечислять – десяток имен назову, не больше. Остальные – такие, как Глафира. И еще, чем меньше таланта, тем больше гонора, самодовольства и желания унизить нижестоящего человека. Хотя кто сказал, что ты ниже Глафиры? Жизнь длинная, попомни мои слова, Глафира еще придет к тебе кланяться и просить денег. А ты тогда, сделай одолжение, не выплескивай на нее суп. Если хочешь быть интеллигентным человеком, всегда вежливо разговаривай со своей домработницей. А вообще, ищи себе богатого мужа или начинай зарабатывать сама, потому что лучшая защита женщины – ее толстый бумажник.

Быстро повернувшись на каблуках, Леонид исчез. Я побежала в гримерку. «Это шоу-биз, детка!» В который раз я слышу эту фразу! Актер на сцене и в жизни – это два разных, подчас полярно разных, человека. Никогда бы не поверила, что Борисеев способен утешать поломойку! А он, оказывается, добрый, милый человек…

Увидав меня, Глафира заорала:

– Таняша!

Я вздрогнула: что опять?

– Милая, прости, прости, прости…

Я попятилась к двери, но хозяйка бросилась мне на шею.

– Ну извини, я устала, измучилась. Вот, возьми чистую одежду, суп был замечательный.

Я обняла Глафиру:

– Нет, я сама виновата! Гадкий вышел супешник.

– Великолепный!

– Несъедобный.

– Прости!

– Ты меня извини.

– Я тебя люблю!

– Я тебя тоже!!!

Из глаз Глафиры брызнули слезы, и из моих одновременно тоже. Через секунду мы зарыдали, сжимая друг друга в объятиях. У хозяйки началась истерика, я, кое-как справившись с собой, напоила певицу водой. Но Глаша не успокаивалась. Она плакала в машине и не пришла в себя дома.

В конце концов Свин, который, застав нас в момент обоюдных рыданий, отчего-то не стал материться и драться, принес нам по чашечке приторно сладкого чая и с несвойственной ему заботливостью произнес:

– Вот что, истерички мои, глотайте и ложитесь.

Я залпом осушила чашку, почувствовала разливающееся тепло и моментально заснула прямо в гостиной, сидя в кресле.

Проснулась я от немилосердной боли в спине и сначала не поняла, где нахожусь. Потом вспомнила все: скандал, бурное примирение, истерику Глафиры, чаепитие в гостиной. Нужно встать, умыться, раздеться и лечь в кровать. Спать в кресле оказалось страшно неудобно, у меня свело поясницу.

Кое-как я поднялась, дошла до двери, потянула за ручку и в приоткрывшуюся щель услышала быстрый шепот:

– Эй, осторожней, не разбудите, а то завоет, – говорил незнакомый мне человек.

– Там снотворного килограмм, – очень тихо ответил Свин.

Удивившись, я осторожно прильнула к щелке и увидела Митю, шофера, который нес Глафиру, ноги певицы, обутые в лаковые сапожки, безвольно болтались, руки свесились. Рядом шел Свин. Парочка исчезла на лестничной клетке. Не успела я оценить происходящее, как продюсер вернулся, ведя за руку… Глафиру. Певица поправила темные волосы.

– Все усекла, лапа? – спросил Свин.

– Ага.

– Помнишь, как действовать?

– Да.

– Тогда вперед и с песней, – велел Семен.

Глаша скрылась в конце коридора, Свин вышел на лестницу, щелкнул замок. Я подождала пару минут, потом пошла к себе. Что у нас происходит? Сначала хозяйку, крепко спящую, выносят из квартиры, а через секунду она возвращается, бодрая и бойкая. Но обдумать случившееся не получилось, сон свалил меня с ног.

– Танька, Танька, ну где же ты? – долетело до меня сквозь дрему.

Я села, схватила халат и понеслась в спальню к Глафире.

– Ванну и кофе, – принялась командовать хозяйка.

Я дернула в разные стороны шторы. Яркий свет залил комнату.

– Закрой, – заорала Глафира и мигом натянула одеяло на лицо, – глаза болят! Дай тапки.

Я быстренько поставила у кровати пантофли. Глаша встала, я слегка удивилась, певица вроде была вчера выше ростом, хотя она постоянно на каблуках.

– Кофе вари, – велела Глаша и, занавесив мордочку волосами, ушла.

Голос ее сегодня звучал так же хрипло, как и вчера, но это была другая хрипотца, иной тональности. Подумав так, я удивилась: откуда мне известно про такую вещь, как тональность? И отчего у Глаши изменился тембр голоса?

К столу хозяйка вышла с наложенной на лицо штукатуркой, села спиной к окну и гаркнула:

– Чего уставилась? Где мой кофе?

Я стала наливать чашку. Надо же, как может измениться женщина при помощи самых простых средств! Возьмите тональный крем потемнее, нарисуйте широкие брови, вставьте в глаза цветные линзы цвета жженого кофе, сделайте татуаж губ, наложите румянец, придайте волосам колер горького шоколада и – пожалуйста! Вместо бело-розовой блондинки, похожей на куклу Барби, имеем смуглую цыганку. Но неужели, изменившись до неузнаваемости, можно привлечь к себе внимание публики?

День закрутился колесом. Прибыл Свин, потом какой-то парень, назвавшийся композитором. Затем еще двое юношей. Из кабинета полетели звуки рояля, раздался хороший, сильный голос. Через секунду я сообразила, что слышу меццо-сопрано, и поразилась до крайности. Глафира-то, оказывается, может петь. Почему же вчера во время записи клипа, пока не пустили фонограмму, она мяукала, словно новорожденный котенок?

– Мы уходим, – заглянул в кухню Свин, – вернемся ночью.

– А я?

– Ты свободна до семи, на, держи.

В моих руках оказалось сто рублей.

– Это зачем? – насторожилась я.

– На мороженое, – хмыкнул Свин, – выходной у тебя, до девятнадцати, усекла?

– Танька, – заорала Глафира, – где моя кофточка с блестками?

Я побежала в гардеробную.

– Ты о чем? Извини, тут столько вещей.

– Ладно, надену эту, – заявила хозяйка и мигом натянула на себя сиренево-розово-фиолетовую блузку.

Потом она принялась изгибаться у зеркала.

– Ну как?

Я посмотрела на тонкую талию, высокую грудь и обнаженные руки с гладкой нежной кожей.

– Изумительно! Тебе идут вещи с открытыми плечами.

Когда хозяйка с гостями ушли, я вытащила визитку и набрала номер.

– Да, – ответил недовольный голос.

– Ирина?

– Ну!

– Это Таня.

– Кто?

– Домработница Глафиры, вы дали мне свой номер.

– А, хорошо, что позвонила, – вмиг стала любезной журналистка, – давай встретимся поскорей, сегодня можешь?

– Могу прямо сейчас.

– Давай записывай адрес, – велела Ира.

Я порылась в гардеробной, выудила голубые джинсы, белую футболку, схватила сумочку и побежала к метро.

Ирина жила в небольшой двухкомнатной квартирке довольно далеко от центра.

– Узнаешь? – спросила она меня.

– Что? – не поняла я.

Журналистка махнула рукой.

– Ладно, пошли покалякаем.

Мы двинулись в комнату, служившую гостиной. У стола сидел довольно полный мужчина с бородой.

– День добрый, – весьма приветливо сказал он.

– Здравствуйте, – осторожно ответила я.

– Это Константин Львович, – весело сообщила Ирина, – он врач, очень хороший, профессор, ему с тобой поговорить надо.

– Зачем? – испугалась я.

– Так и собираешься жить не помнящей родства? – фыркнула Ирина. – Сделай одолжение, побеседуй с доктором.

– Я нестрашный, – загудел Константин Львович, – ни ножика, ни шприца – ничего с собой нет, просто посудачим о том о сем.

Следующие два часа мы мирно разговаривали о всякой всячине, Ирина все это время сидела в другой комнате. Наконец Константин Львович встал.

– Рад был познакомиться.

Я кивнула:

– Взаимно.

Доктор прошел к хозяйке, там он провел еще полчаса, затем Ира проводила профессора, вернулась и с порога заявила:

– Извини, но то, что собираюсь рассказать тебе, может произвести очень сильное впечатление, поэтому я и решила подстраховаться. Констинтин – замечательный психиатр, доктор наук сразу по двум специальностям. Он сказал, что тебя можно ввести в курс дела.

– Какого?

– Ты моя сестра.

Я попятилась:

– Кто?

Ира села за стол.

– Ладно, слушай. Тебя зовут Татьяна Кротова.

– Кротова? – ошарашенно повторила я.

– Именно так, – вздохнула Ирина, – давай по порядку.

– Хорошо, – кивнула я, – начинай.

Жили-были в далеком городке Краснолеске две сестры – Ирочка и Танечка. Первая была активная, пробивная, энергичная, мечтавшая о больших деньгах и славе. Вторая – мямля, тихая, незаметная, больше всего на свете любившая читать книги и грезившая о прекрасном принце. Но какие королевичи в глухом Краснолеске? Все мужчины тут были наперечет; интеллигентных среди них было всего трое, и те давно женаты, а на остальных Танечка даже смотреть не хотела. Ну о чем можно разговаривать с мужиком, который считает, что Лев Толстой написал балет «Лебединое озеро»? Никаких перспектив ни у Иры, ни у Тани на родине не было. Можно, конечно, выйти замуж, нарожать детей, считать всю жизнь копейки, насобирать на крохотную дачку и, сидя потом на веранде и наблюдая за резвящимися внуками, думать, что жизнь удалась. Может, кому-то подобное существование и покажется счастьем, но для сестер Кротовых оно было неприемлемым. Ира очень хотела прославиться любой ценой, а Таня ждала великой любви. Ни старшая, ни младшая сестра не могли осуществить свои желания в Краснолеске. Впрочем, тысячи и тысячи женщин по всей необъятной России, кусая ночью подушку, безнадежно думают о том, что жизнь течет совсем не так, как хочется, быт связал их по рукам и ногам, дети, муж, хозяйство, постылая работа… Все могло сложиться иначе, лучше, красивее, интереснее. Тысячи плачут, но кое-кто начинает действовать и, сцепив зубы, переламывает хребет судьбе. Танечка была из первых ноющих, неспособных на решительные шаги, Ирина же имела железный характер, и она принялась за дело. Сначала продала квартиру в Краснолеске, а потом, схватив в охапку слабо сопротивляющуюся Танюшу, рванула в Москву, город, который предоставляет всем ретивым огромные возможности.

Только люди, прибывшие из провинции, могут понять, что испытали Ира и Танюша, оказавшись в огромном мегаполисе, где у них не было никого: ни друзей, ни родственников, ни могущественных покровителей.

Девушки сняли комнату в коммуналке. Ирина, твердо знающая, на каком поприще способна добиться успеха, стала обивать пороги редакций, пытаясь напечатать статейку. Танюша сидела дома. Ей даже не хотелось высовываться наружу, шумная Москва пугала ее, вызывала депрессию: толпы бегущих людей сносили с ног, метро отвратительно шумело. Оказавшись на столичной магистрали, Танечка терялась и тут же хотела спрятаться, поэтому и предпочитала носа из квартиры не высовывать.

Ира приходила домой за полночь и рушилась в кровать. Репортера ноги кормят – эту истину девушка усвоила сразу. Хочешь продвинуться – не отказывайся ни от каких заданий. Это был второй полученный ею урок. Конечно, Ирину раздражала вечно ноющая сестра, апатично сидевшая сутками у телевизора. Иногда у работающей без отдыха Иры появлялись нехорошие мысли. Может, следовало уехать покорять столицу одной? Ну с какой стати ей думать о том, как прокормить и одеть Таню? Сестре небось и в Краснолеске было бы хорошо, нет разницы, где грезить о счастье.

Один раз Ира, вернувшись домой, обнаружила, что у единственных сапог лопнула подметка. Обувь следовало выбросить, она не подлежала ремонту. Начинающая журналистка внезапно заплакала – это было совершенно несвойственное ей поведение. Таня вышла в прихожую и испуганно спросила:

– Что случилось? Тебя уволили?

Сестра молча показала сапоги.

– Фи, – с явным облегчением воскликнула Танюша, – я даже перепугалась! Думала, тебя вытурили, как тогда жить станем. Ерунда, купи себе новые. Мне, кстати, тоже полусапожки нужны.

У Иры мигом высохли слезы.

– Ах ерунда! – чуть ли не с кулаками налетела она на сестру. – Лентяйка, дармоедка! А деньги где? Ступай работать!

– Кто меня возьмет? – заныла Таня.

– Иди уборщицей на вокзал.

– Ладно, – залепетала Танюша, – хорошо, конечно, я все понимаю! Завтра же устроюсь, в конце концов, надо же научиться не бояться улиц, смешно, право, я чувствую себя здесь беспомощным младенцем.

Ирине стало жаль мямлю, и она бросилась утешать сестру:

– Извини, просто я очень устала.

Таня обняла Иру.

– Все будет хорошо, ты станешь знаменитой, а я удачно выйду замуж за москвича с квартирой.

– Сидя дома, в четырех стенах, жениха не найдешь, – не упустила случая ущипнуть сестру Ирина.

– Судьба и за печкой найдет, – серьезно ответила Танюша.

ГЛАВА 10

Самое интересное, что Таня оказалась права. Долгожданный суженый просто постучал сам в дверь, только был он не принцем на белом коне, не королем в мантии, не капитаном шхуны с алыми парусами, а самым обычным мужиком, соседом Игорем. Парень пошел выносить помойное ведро, захлопнул дверь, сообразил, что забыл дома ключи, и позвонил Кротовым.

– Можно мне от вас маме звякнуть? – попросил Игорь, когда Танюша распахнула дверь. – Хочу к ней за вторым комплектом ключей поехать, да вдруг матушка куда ушла.

Вот так и состоялось роковое знакомство. Роман разгорелся стремительно, Новый год встречали вместе.

– Пусть он принесет всем нам счастье! – провозгласила тост Ира.

Так и произошло. Игорь женился на Тане. Парень работал художником, больших денег не получал, изредка продавал свои картины и жил на медные копейки. Бедный, даже нищий, но лучшей кандидатуры для Тани на роль супруга было не сыскать. Игорь тоже охотно сидел дома, любой выход из квартиры он воспринимал как стресс. Молодая семья куковала в четырех стенах, супруги читали книги, рассматривали альбомы и были счастливы. Мать Игоря умерла вскоре после свадьбы, отца он практически не помнил. Друзей у Игоря не имелось, и в Москве, своем родном городе, он был так же одинок, как приехавшие из Краснолеска провинциалки.

Ира стала жить вместе с молодыми. Вот уж у кого жизнь била ключом. За двенадцать последующих месяцев Ирочка сделала головокружительную карьеру. Из никому не известной начинающей журналистки она превратилась в акулу пера, постоянную участницу тусовок, свою в мире шоу-бизнеса. Иру боялись, она умела разнюхать чужие секреты и моментально опубликовать их в газете. Каждый материал, состряпанный Ириной, разрывался, как пакет с пропавшим кефиром, свалившийся из окна кухни на десятом этаже. Впрочем, содержимое статьи тоже можно было смело сравнивать с вонючей жидкостью.

Самое интересное состояло в том, что Ира всегда писала только правду, одну правду, и ничего, кроме правды. Предъявить ей судебный иск было невозможно. Ирина ничего не фантазировала, она просто добывала информацию. «Певец Лосенко, гей и борец за права лиц нетрадиционной сексуальной ориентации, имеет двух детей и жену», «Певица Зоя лишь кукла, за нее поет сестра Катя», «Продюсер Михеев заставляет подчиненных употреблять наркотики» – подобных сообщений много, ими кормится армия желтых изданий, но Ира умела найти эксклюзив. «У каждого человека имеется скелет в шкафу, нет личности без постыдных грешков», – говорила она.

Очень скоро Ирину начали бояться, заискивать перед ней и предлагать деньги за то, чтобы она не писала статью. К Кротовой пришло материальное благополучие и сомнительная слава скандальной журналистки, в присутствии которой следует быть осторожнее в высказываниях. Танюша в это время счастливо жила с Игорем. Правда, теперь Ирине приходилось кормить не один голодный рот, а два, но чего не сделаешь ради любимой сестры?

И тут, словно снег на голову, рухнуло несчастье. В тот день Ира, как всегда, сидела в своем кабинете и составляла план, на какое мероприятие отправиться вечером. Утренние часы Кротова проводила в редакции, разговаривала по телефону с людьми, дававшими ей информацию. Одним приходилось платить за услуги, другие действовали «бескорыстно», хотели сделать гадость бывшему хозяину или любовнику. Поэтому, когда телефон зазвонил в очередной раз, Ирина схватила трубку и промурлыкала:

– Вся внимание, говорите.

В ухо, словно железный кулак, ударил вопль:

– Помоги! Скорей!

Несколько мгновений понадобилось Ире, чтобы сообразить: это кричит всегда невозмутимая, ленивая Таня.

– Что случилось? – испугалась Кротова.

– Игорь… умер… умер… умер!

Ирина быстрее молнии помчалась домой. Ворвавшись в квартиру, она вызвала «Скорую» и попыталась выяснить у сестры подробности произошедшего. Прибывшие врачи лишь развели руками.

– Он уже коченеет, – сердито сказал один, – зачем машину гоняли? Не видите, он умер!

Таня вновь закатилась в истерике, а Ира растерянно забормотала:

– Но как же! Неужели ему нельзя помочь?

Врач вытащил из чемоданчика ампулу, быстро сделал Тане укол и сказал:

– Вы не поняли? Он уже все, отдал концы…

– Он же совсем молодой, – не успокаивалась Ира, – отчего умер так внезапно?

И тут появилась милиция, которую, как потом оказалось, вызвали сотрудники «Скорой».

Спустя несколько дней ситуация стала совсем плохой. Выяснилось, что Игорь отравился, может, сам случайно съел слишком много таблеток, а может, был убит.

Таню начали допрашивать, и она мигом стала основной подозреваемой. То, что молодая женщина рассказывала следователю, выглядело фантастически неправдоподобно.

– Я, – спокойно, словно под наркозом, объясняла Таня, – налила мужу суп, он попросил хлеба, мне пришлось идти на кухню. Там я взяла батон, доску, нож, решила отрезать ломоть и поранила палец. Потекла кровь, я сунула руку под холодную воду, а потом держала вату с йодом, пока кровь не свернулась. Вернулась в комнату и увидела, что Игорь лежит лицом на столе.

– Сколько же времени вы отсутствовали в гостиной? – спросил милиционер.

– Ну, минут десять, – неуверенно ответила Таня.

– Почему вы решили отрезать хлеб в кухне? Нет бы взять батон и прийти к мужу сразу.

– Не знаю, так как-то получилось…

– Покажите палец!

– Э… э… он уже зажил!

– За пару дней? – уточнил следователь. – Такая рана, что кровь, льющуюся из нее, вы останавливали в течение десяти минут?

– Ну, – Таня стала путаться, – просто я чуть содрала кожу, совсем ерунда.

– Почему же тогда не возвращались так долго к мужу? – мгновенно последовал новый вопрос.

Таня опять завела рассказ про батон, нож и рану.

– Как же в еду мужа попала отрава? – протянул следователь. – Мы вот тут выяснили, что Игорь Петрович был человеком верующим, посещал церковь, самоубийство он, наверное, считал огромным грехом.

– Да, – подтвердила Таня, – это так. Игорь умер от сердечного приступа.

– Правильно, – кивнул следователь, – именно от сердечного приступа, только чем он был вызван? Передозировкой сильнодействующего средства, которое легко купить в любой аптеке.

– Игоря отравили! – воскликнула Таня.

– И кто же? – прищурился следователь.

– Ну… не знаю.

– Вы же были вдвоем в квартире?

– Да.

– А сестра?

– Ирина находилась на работе.

– Ясно, значит, никого, кроме Игоря и вас?

– Да.

– Интересно.

– Может, пока я на кухню ходила, кто-то влез в окно? – предположила Таня.

– На пятый этаж?

– Ну… нет, конечно.

Еще два часа подобного разговора, и Таню задержали. Ирина сделала все, чтобы вытащить сестру из беды. Ситуация усугублялась тем, что за месяц до смерти Игорь перевел на жену все свое имущество: квартиру и щитовой домик на шести сотках.

– Почему вдруг ваш муж решился на подобный поступок? – поинтересовался следователь.

– Он был болен, – пояснила Таня, – ему предстояла серьезная операция, ну он и захотел сделать меня владелицей собственности.

– Вскрытие показало, что ваш муж был совершенно здоровым человеком, – отрезал милиционер.

– Да? – растерялась Таня. – Но ему врач сообщил о серьезном заболевании.

– Каком?

– Ну… вроде опухоль на печени.

– Фамилия доктора?

– Не помню.

– Адрес больницы, где ваш муж проходил обследование?

– Не знаю.

И как бы вы отреагировали на месте следователя? Женщина из провинции, живущая в Москве на птичьих правах, в съемной квартире, без работы, образования, денег, выходит замуж за москвича, обладателя всего, чего ей не хватает. Через некоторое время после бракосочетания она получает права на его имущество, а потом вдруг супруг погибает при более чем странных обстоятельствах…

Ирина замолчала. Я уставилась на нее:

– И дальше что было?

Кротова тяжело вздохнула:

– Тебя признали душевнобольной и поместили в спецбольницу. Уж поверь, мне немало средств пришлось потратить, чтобы ты не оказалась на зоне, я набрала в долг у всех, теперь вот расплачиваюсь. Честно говоря, я мечтаю съехать с этой квартиры, но, увы, долги, а из-за тебя я лишилась всех накоплений.

– Мы жили тут? – поежилась я.

– Да, – кивнула Ира, – не узнаешь? Смотри внимательно.

Я осмотрела мебель, в голове возникли смутные воспоминания. Я уже видела эту стенку югославского производства: платяной шкаф, что-то вроде буфета…

– Кажется, там стояла коробка с нитками, – вырвалось у меня.

– Верно, – кивнула Ира, – я ее перенесла потом в маленькую комнату.

– А квитанции на оплату квартиры мы держали в первом ящике?

– Да.

– Я спала на раскладном диване…

– Точно!

– Кактусы! У нас на подоконнике жили кактусы!

– Они погибли после того, как тебя забрали, – мрачно кивнула Ирина, – я не умела с ними обращаться, стала поливать каждый день, вот и сгноила.

– Собака? Здесь обитала собака, а может, кошка!

– Совершенно верно, Жулька, – подтвердила Ирина, – болонка Игоря.

– Она всегда спала со мной!

– Видишь, – приободрилась Ирина, – ты уже припоминаешь кое-что.

– Мальчик, – вдруг вырвалось у меня, – кажется, тут жил какой-то ребенок.

Перед глазами возникла сцена. Около стола сидит парнишка, перед ним книжка, тетрадка.

– Слышь, – говорит он, – ну прикол!

– Какой? – спрашиваю я.

– Да у Петьки его собака щенков родила.

– Что же тут смешного?

– Так его с ней гулять отправляли и велели следить, – засмеялся мальчик, – а Петька забыл про Джульку, вот она с кем-то из бродячих псов и сыграла свадьбу. Прикинь, что он сделал!

– Кто?

– Да Петька же! – веселился мальчик. – Испугался страшно, что мать с отцом его ругать станут, и решил им ничего не говорить.

– Вот уж глупость, – покачала я головой, – все равно же узнают.

– Точно, – хихикал ребенок, – когда Джульетта толстеть стала, Петька принялся ей шерсть на боках состригать!

– Зачем?

– Чтобы не было заметно, что сильно пухнет.

– И чем дело завершилось? – заинтересовалась я.

– Он ее наголо общипал, а мама все поняла, – сказал мальчик и начал медленно поворачивать ко мне лицо. До сих пор я видела только его затылок, но теперь показался край щеки… Сейчас я увижу личико целиком и, может, узнаю мальчика, вспомню…

Внезапно картина погасла.

– Мальчика звали Коля, – тихо сказала Ира, – это сын нашей соседки Вари, еще по коммуналке. Он потом под машину попал, а Варька уехала, не могла больше тут жить. Я бы тоже другую квартиру купила, но долги…

– Что же мне теперь делать, – чувствуя, как в висках начинает пульсировать боль, спросила я, – вернуться назад?

– Ни в коем случае! – воскликнула Ира.

– Но почему нам опять нельзя жить вместе?

– Ты забыла, что сбежала из психушки? Ко мне уже приходили из милиции, интересовались, не появлялась ли Татьяна дома.

– Ой!

– Вот-вот.

Я замолчала, головная боль становилась все сильней.

– Ладно, – Ирина шлепнула ладонью по столу, – поступим так. Ты пока работай у Глафиры.

– А вдруг меня узнают?

– Кто?

– Ну… знакомые.

– У тебя их в Москве нет, ты в основном сидела дома. Игорь мертв, его мать тоже, никаких подруг ты не завела, бояться нечего. Потом, ты сильно изменилась после смерти мужа, похудела килограммов на двадцать, постарела ужасно. Служи у Глафиры, если столкнемся за кулисами, а это обязательно произойдет, то будем делать вид, что незнакомы. Даже не заговаривай со мной!

– И мне всю жизнь маяться в горничных?

Ирина встала:

– Нет, конечно, нужно время, чтобы придумать, как тебя выручить.

– Может, вернуться в Краснолеск?

– Ага, прямо в лапы местной милиции.

– Убежать в другой город?

– Без паспорта?

– Свин обещал сделать мне документы.

– Вот и хорошо, – протянула Ира, – пусть сделает, а там поглядим. Пока существуй при Глафире, у Свина огромные связи.

– Зачем я ему нужна?

Ирина засмеялась:

– Глафира – припадочная идиотка, от нее все бегут, получат по морде пару раз и улепетывают. Да еще прислуге, как ты догадываешься, платить надо, а Глаша терпеть не может с деньгами расставаться, ты для них замечательный вариант, ясно? Абсолютно от нее зависящая тетка – за одни харчи и одежду работать будет.

Я кивнула:

– Да, все именно так.

– Значит, езжай назад и знай, я обязательно решу твою проблему, поняла?

– Ладно.

– Проводить тебя до метро? – предложила Ирина.

– Думаю, в этой ситуации нам лучше вместе тут не показываться…

– Верно, – кивнула Ирина.

Я вышла из квартиры и побрела к подземке, череп норовил разорваться от боли. Кто я – Таня Кротова или Настя Звягинцева? Наверное, Таня. Иначе с какой стати Ирина узнала меня? Настя Звягинцева убила любовника, Таня Кротова отравила мужа. Хрен редьки не слаще. Что мне делать? Похоже, я и впрямь жила в этой блочной пятиэтажке, в маленькой комнате, стенка, собака, ребенок… И все же что-то мешает мне до конца поверить Ирине. Но что? Она не поцеловала меня, не обняла, не прижала к себе. А ведь я ее сестра. Хотя это не аргумент… Нет, не аргумент…

Почти в прострации я добрела до метро, села в поезд, доехала до нужной станции и вернулась в квартиру Глафиры. Не успела я захлопнуть дверь, как та распахнулась вновь и на пороге появилась певица.

– У меня концерт, – заявила она.

– Хорошо, – ответила я.

– Собери там все.

– Ладно.

– Посплю пока.

– Хорошо.

– Разбуди меня в семь.

– Слушаюсь!

Взметнув вверх широкую юбку, Глафира пронеслась в комнату. Я постояла минуту, что-то мне показалось странным, необычным, не таким, как вчера…

– Танька, – закричала хозяйка, – помоги, «молнию» заело!

Я вошла в спальню, расстегнула змейку и вдруг сообразила: у Глафиры будто стали слегка шире бедра и короче ноги. В этот момент певица начала стягивать топик, она высоко подняла руки, открылись подмышки, я невольно глянула на них и почувствовала головокружение. Шрама, похожего на ссадину, не было.

Глафира отшвырнула топик, а я, словно завороженная, смотрела на ее руки: след от ожога испарился без следа.

Певица нырнула под одеяло прямо так, не умываясь.

– Пожалуйста, – попросила она, – задерни шторы.

Я села на кровать и спросила:

– Как тебя зовут?

– Офигела? Я – Глафира.

– Нет, ты не она.

Певица рывком села.

– Ну, блин, приехали.

– Глаша другая.

– Забыла, что я имидж поменяла?

– Не надо, – покачала я головой, – не начинай. У Глафиры шрам от операции вот тут, а еще она позавчера обожглась. Потом, у тебя фигура другая да и голос. Вы очень похожи, вас легко спутают посторонние, но не я. Ты кто?

Девушка молча смотрела перед собой.

– Знаешь, – продолжала я, – мне ночью не спалось, я встала воды попить и увидела, как Митя уносит Глафиру, а потом она опять входит. Значит, Глашу и впрямь куда-то утащили, а ты появилась вместо нее. Зачем? И где Глафира? Ее убили?

– С ума сошла? – подскочила незнакомка. – Жива она, в клинике лежит.

– Какой?

– Ну точно не скажу, ее Свин увез.

– А ты кто?

– Рита, – улыбнулась девушка, – послушай, я тебе все расскажу, только дай честное слово, что никому ни-ни! А то плохо нам обеим придется.

– Лично мне уже хуже не будет, – мрачно сказала я.

ГЛАВА 11

Ситуация оказалась простой, словно веник, и сложной, как исследование Марса.

Глафира, оказывается, давно сидела на кокаине, отсюда и перепады ее настроения, слезы пополам со смехом, истерики и объятия. Свин, придумавший для своей подопечной имидж «девочка-крик», в общем-то, рассчитал верно. Журналисты охотно пишут статьи про скандалы, имя Глафиры постоянно мелькало в газетах. Только она прикидывалась алкоголичкой, на самом деле Глаша просто не переваривала спиртные напитки, да и скандалила молодая звезда вначале неумело, а вместо кокаина, который подопечная Свина демонстративно нюхала на тусовках, в изящной коробочке лежала глюкоза. Но потом роль прикипела к телу. Скандалы стали естественными, а кокаин настоящим. Единственное, что не пришлось ей по вкусу, это коньяк. Глафира совершенно не могла пить, даже запах спиртного вызывал у нее тошноту.

Выводя Глафиру на сцену, Свин, вложивший кучу денег в свое детище, не прогадал. В первый же год Глаша, обладавшая феноменальной работоспособностью и неплохими актерскими данными, добилась успеха. Голосок у нее, правда, был слабенький, да и со слухом случилась беда, но на такой случай существуют всякие технические уловки. Кстати, первую, так сказать, непостановочную истерику Глафира закатила во время записи одной из своих песен.

Певица тогда просидела в студии пятнадцать часов кряду, потому что никак не могла выдавить из горла нужные звуки. Народ, работавший над синглом, устал, а Глафира больше всех. Одни люди, утомившись, мирно ложатся на диван и засыпают, другие устраивают скандал с битьем посуды. Глафира была из последних. В конце концов она не выдержала и налетела на парнишку, сидевшего за звукозаписывающим пультом.

– Дурак! Двигай тумблеры правильно! Все из-за тебя!

Юноша оказался не промах. Окинув красную от злобы Глафиру оценивающим взглядом, он процедил:

– Ну да, конечно, техника подводит. Ладно, и правда все устали, давайте сворачиваться.

– Я же ничего не записала! – начинающая звезда стала еще больше злиться.

– Беде легко помочь, – заулыбался во весь рот звукооператор, – ты, крошка, спой сейчас гамму, а я ее на ноты порежу и склею песню.

Секунду Глафира переваривала услышанное, потом до нее дошла суть оскорбления, и она кинулась на парня с кулаками. От полного разгрома студию спас Свин, который утащил отчаянно матерящуюся певицу в машину. Уже покидая комнату, Глаша схватила табуретку и с неженской силой метнула ее в обидчика. Юноша успел пригнуться, предмет мебели вылетел в раскрытое окно, упал на стоявшую во дворе «Нексию». Свину потом пришлось оплачивать ремонт автомобиля, зато все желтые газеты неделю смаковали подробности скандала.

– Видишь, – поучал свою подопечную продюсер, – вот как имя раскручивают! Только лучше, когда истерика запланирована, поставлена и сыграна.

Глафира, страстно жаждавшая славы, выполняла все приказы Свина. Но не зря китайцы говорят: «Хочешь быть веселым, всегда улыбайся, и улыбка прирастет к душе».

В последнее время Глафира стала подлинной истеричкой, и у Свина начали возникать сложности. Сколько он ни объяснял ей: «Скандаль с журналюгами, но не порти отношения с коллегами и фанатами», Глаша не обращала внимания на слова продюсера.

Когда одна газета вынесла «шапкой» через всю полосу высказывание Глафиры: «Публика любое дерьмо сожрет», Свин первый раз поколотил звезду. С тех пор у них началась война. В нормальном состоянии Глаша побаивалась продюсера, слушалась его и старалась вести себя тихо, но стоило ей понюхать «волшебный порошок», как она слетала с тормозов и неслась по кочкам. Домработницы у нее больше недели не задерживались, глупости, которые творила звезда, стали настолько гадкими, что это начало вредить ей. А в последнее время у Глафиры просто пропали светлые промежутки, и Свин решил действовать. Для начала он объявил о том, что она радикально меняет имидж и репертуар: из блондинки делается брюнеткой и начинает петь иные песни. А потом ночью, тайком, отвез певицу в клинику, где ее обещали поставить на ноги. Временно же заменить Глафиру на сцене должна Рита.

Я потрясла головой:

– Зачем нужна эта глупость? Просто комедия с переодеваниями. Ну сказали бы, что Глаша уехала в отпуск, и все. И с какой стати тебе жить в этой квартире?

Рита улыбнулась:

– Наивная ты. У меня своей жилплощади нет, снимаю, так что останусь тут, в чужих хоромах. С понедельника в телевизоре начнет крутиться новый клип Глафиры, одновременно песню поставят в жесткой ротации по радио. И что? Она сама-то где? Самое время бабки концертами рубить. У Свина на полгода вперед работа расписана, предстоит тур по провинции. Прикинь, сколько он потеряет!

– Но тебя же разоблачат.

– Нет, – усмехнулась Рита, – такое невозможно, даже свои вначале не поймут, в чем дело, ну а потом им все равно уже будет. Глафира-то сама не первая.

– В каком смысле?

Рита потянулась и зевнула.

– А до нее у Свина работала такая Настя Звягинцева, это он для нее придумал имидж «девочка-крик». Только Настька… эх! С ней какая-то гадость вышла. Свин ее быстренько домой отправил, а вместо Звягинцевой взял Свету Королеву, она под именем Глафиры работать стала. Бренд есть, денег в него немерено вложено, теперь вот мой черед.

Я взялась руками за голову и хотела спросить у Риты, знала ли она Настю, но тут девушка схватила меня за плечо:

– Умоляю, не говори Свину, что раскусила меня.

– Но почему?

– Он подумает, что я плохо справляюсь с ролью, и выпрет меня, другую возьмет. Пойми, это мой единственный шанс, я справлюсь, стану звездой, я-то не сяду на наркотики, нет, мне нужны деньги, слава…

– Глафира вылечится и вернется на сцену, – напомнила я.

– Нет, – с жаром воскликнула Рита, – никогда, ей каюк, как Настьке! Это мой шанс! Помоги! Пусть Свин думает, что даже тебя в заблуждение ввел.

– Хорошо, – кивнула я, – согласна, теперь ты послушай меня.

Я рассказала Рите про себя почти всю правду, имени Иры Кротовой не называла, а вот о Насте Звягинцевой сообщила.

– Ты не она, – покачала головой Рита, – извини, но Настька намного моложе тебя. И она не в психушке, ее Свин куда-то отправил вон из Москвы, я о той истории плохо знаю, хотя, если постараться, можно нарыть информацию.

– Вот и хочу узнать, кто я!

– Попробуй, – дернула плечиком Рита.

Внезапно ко мне пришла холодная решимость: нечего сидеть сложа руки и мучиться, надо действовать. В конце концов, я не жила в барокамере, значит, нужно отыскать людей, которые сумеют объяснить, кто я. У кого-то есть мои фото, где-то лежат мои документы. Может, я Таня Кротова, а может, и нет. Впрочем, хорошо бы поболтать и с тем, кто хорошо знал Настю Звягинцеву. А про Рыкову Свин явно соврал, чтобы сделать меня зависимой.

– Значит, так, – решительно сказала я, – предлагаю создать тандем. Я помогаю тебе, а ты мне.

– Каким образом? – напряглась Рита.

– Я езжу с тобой на концерты, таскаю сумку, глажу шмотки, изображаю раболепную прислугу, ты швыряешь в меня табуретки, обливаешь супом, все путем. Но дома со всем хозяйством справляйся сама, не вздумай наедине со мной «звездить», я начну искать себя, ясно? Будем прикрывать друг друга. Явится Свин на квартиру, не найдет меня, поинтересуется, куда я подевалась, ты ответишь: «Отправила ее по магазинам». Если же ко мне кто примотается с расспросами, дескать, Глафира сама не своя, я начну отбиваться: «Да вы чего, ребята! Обкурилась она, вот и выглядит дико».

Внезапно Рита вскочила и обняла меня.

– Все будет хорошо! Мы обязательно, слышишь, всенепременно добьемся своего! Я получу славу и деньги, уйду от Свина, стану суперзвездой. А ты найдешь свою семью. Мы еще всем покажем! Мы им нос утрем. Ты за меня, я за тебя, вместе нас двое, мы не одиноки, мы сила, мы железные, несгибаемые! Мы – супер и все можем. Нас так просто не убить!

Я прижалась к Рите и услышала, как часто бьется ее сердце. Человек не должен быть одинок. Странное дело, выслушав рассказ Ирины, я не почувствовала никакой радости от известия, что обрела сестру. Но сейчас, рядом с Ритой, поняла: я вовсе не одна на белом свете.

– Мы вместе, – тихо повторила Рита.

Я шмыгнула носом:

– Собирайся, суперстар, на концерт.

В клуб мы прибыли чуть раньше, чем обычно, и, не столкнувшись ни с кем, прошли в гримерку.

– Слушай, – вдруг испугалась я, – а люди из припевки, подтанцовки не заподозрят плохого?

– С сегодняшнего дня у нас все новые, – сообщила Рита, – музыканты в курсе, но будут молчать, они еще с Настей работали. Ванька, ну тот, что на клавишах, с ней вроде даже дружил.

Решив потом поговорить с этим Ваней, я быстро распаковала костюмы. Рита стала натягивать короткую обтягивающую юбочку. Она пыхтела, извивалась и наконец воскликнула:

– Что за черт!

– Она тебе мала, – констатировала я, – у Глаши бедра чуть уже.

– У нас один вес!

– Но разный объем, такое случается.

– Бред! Вчера я спокойно в ее одежду лезла.

– В зеленый костюм?

– Да.

– У него юбка на резинке, а у этой жестко фиксированный пояс.

Кое-как Рита втиснулась в юбку из блестящего материала и замерла.

– Зря стараешься, – констатировала я, – ее не застегнуть, и потом, предположим, я зашью сейчас пояс, и что? Станешь танцевать, он лопнет.

Рита содрала с себя шуршащую тряпку.

– Что делать? Ой, и туфли мне малы!

– Свин не подумал об одежде?

– Не знаю, – с отчаянием воскликнула Рита, – он все предусмотрел: грим, цвет волос, а вот про шмотки забыл, и я тоже маху дала, отчего-то решила, что спокойно Глафирино барахло натяну!

– И туфли?

– Ну дура я, дура!

– Споешь в джинсах.

– Нет, нельзя.

– Почему же? Полно таких, кто очень просто одет.

– Глафира – это перья, блестки, каблуки, в общем, варварское великолепие пополам с фейерверком, – чуть не плакала Рита, – надо же, так на первом же выступлении облажаться! Свин меня выгонит!

Руки ее затряслись, на густо намазанные глаза стали накатываться слезы.

– Не реви, – рявкнула я, – безвыходных положений не бывает! Сейчас что-нибудь придумаю, никуда не ходи!

Ноги вынесли меня в коридор. Честно говоря, я хотела заглянуть к кому-нибудь в гримерку и попросить костюм, но, не успев сделать и шага по коридору, отмела эту идею. Никто не даст наряд, это смешно. И как выручить Риту?

Мимо меня с шумом протопали парни из шоу трансвеститов.

– Привет, Таньк, – сказал один.

Я кивнула.

– Здорово, мы снова вместе, вы когда идете?

– Ну у нас еще полно времени, – улыбнулся один из юношей, – прикинь, только в одиннадцать начинаем.

– Чего же вы в такую рань сюда приехали? – удивилась я.

– Да Пашка, урод, время перепутал!

– Ладно вам, ребята, – заныл Павел, которому, очевидно, уже крепко досталось от коллег за допущенную ошибку. – Ну есть у нас два свободных часа. Ща сумки бросим и пойдем шары погоняем, тут в соседнем доме бильярд.

Ругая Пашу, трансвеститы зашвырнули костюмы в комнату и ушли, забыв запереть дверь.

Я постояла перед ней, потом, осторожно оглядевшись по сторонам, нырнула в чужую раздевалку и стала рыться в сумках и портпледах.

Увидав меня со шмотками в руках, Рита изумилась:

– Где взяла?

– Неважно, – отмахнулась я, – у нас времени нет, живо меряй. Тут тебе и блестки, и стразы, и фиг знает что еще! Отпоешь, я тихонечко на место суну, хозяева раньше чем через два часа не подойдут.

– Гав-гав-гав, – донеслось из-за двери.

Я выглянула в коридор и увидела, что по нему идет мужчина со сворой пуделей. Песики заливались счастливым лаем.

– С нами будут дрессированные собачки, – в полном восторге заявила я Рите, – вот прикольно!

Но певица меня не услышала.

– Это велико, и то не подходит. Впрочем, вот, смотри.

Со скоростью ракеты Рита влезла в ядовито-розовый комбинезон, щедро обсыпанный блестками. Наряд сидел на ней, словно вторая кожа.

– К нему еще шапочка прилагается, – сообщила я, – немного странной формы, такая круглая, а сверху большая бомбошка. Да и сзади на комбинезоне что-то непонятное, крылья, что ли?

– Во-первых, это единственное, что подошло мне по размеру, – протянула Рита, – а во-вторых, чем чуднее я буду выглядеть, тем лучше! Босоножки только эти подходят, остальные огромного размера, прямо лыжи, а не обувь. У меня, правда, сороковой размер, но сейчас я кажусь себе просто Золушкой с хрустальной туфелькой.

В дверь постучали.

– Глафира, вы готовы?

– Да! – крикнула Рита, и мы вышли в коридор.

В кулисах, как всегда, толкался народ. Кто-то из подпевки, несколько балетных, парочка жарко спорящих о чем-то парней и представитель клуба, резко выделявшийся на фоне актерской братии. Наши были либо в невероятных концертных одеяниях, либо в джинсах, а администратор потел в черном костюме, галстуке и белой до синевы рубашке.

– А сейчас, – загремело над сценой, – перед вами выступит ослепительная, несравненная Глафира. Лучшие песни, сногсшибательные костюмы.

– Ла-ла-ла! – заорало из динамиков. – «Моя любовь – твое желанье, оно погибнет без меня…»

«Ну и бред, – подумала я, наблюдая за Ритой, бодро прыгающей туда-сюда с микрофоном в руке, – кто же пишет текст песен? Или, как говорила предыдущая Глафира, публика любое дерьмо съест? Впрочем, некоторое время Рите придется просто разевать рот под фонограмму предшественницы, но потом она постепенно сменит репертуар. Голос у Риты есть, дай ей бог удачи».

– Вау, – заорал кто-то, – ну, прикол!

Я вынырнула из моря мыслей и уставилась на сцену. Там, в потоке серебристо-голубого света, стояла совершенно обнаженная Рита. Тело девушки с неправдоподобно высокой грудью прикрывал лишь дождь сверкающих блесток. На певице не было ровным счетом ничего, даже трусиков-стрингов. В первую секунду я обомлела, потом мигом поняла, что произошло. Ядовито-розовый комбинезон был сделан из особого материала, «исчезающего» при определенном свете софитов. Стоило осветителю поменять фильтр, как возник эффект обнаженки. Наверное, в костюме есть специальные кармашки, куда вложена фальшивая грудь, поэтому сейчас у Риты был совершенно ужасающего размера бюст, а темный треугольник внизу живота – это на самом деле трусики особой формы, пришитые к брюкам изнутри. Они закрыли стринги темного цвета, которые были на Рите. Костюмчик-то для трансвестита! Представляю, какой шквал аплодисментов слышит настоящий хозяин прикида, ведь основная масса публики знает, что он мужчина, и тут такое!

Впрочем, и Рита не могла сегодня пожаловаться на отсутствие оваций. Публика в зале просто взвыла, кое-кто рванул к сцене и был остановлен бдительными секьюрити.

– Вау, – скандировали зрители, – вау! Гла-фи-ра! Гла-фи-ра!

Рита не могла видеть себя со стороны и не понимала, с какой стати ее почитатели залились в экстазе. Три парня из подтанцовки сначала разинули рот вместе со всеми, но потом профессиональная выучка взяла верх, и юноши снова начали бойко топать ногами и размахивать руками. Один из танцоров допрыгал до Риты и шепнул певице что-то на ухо. Риточка вздрогнула и моментально сложила руки на груди. Микрофон ткнулся в ее правый сосок, и тут странная бомбошка на голове певицы вздрогнула, что-то щелкнуло, и из верхушки шапочки забил вверх столб фейерверка.

Я зажала рот руками. Только бы Рита не заорала от ужаса и не бросилась за кулисы. Милая, ты же хочешь стать звездой, давай, постарайся выкрутиться из нестандартной ситуации.

Девушка запнулась, опустила было микрофон, песня спокойно пелась дальше, но никто – ни свои, ни чужие не заметили этой оплошности, народ глазел на голую певицу с фонтаном искр, вылетающих из макушки. Через секунду Рита пришла в себя, поднесла микрофон ко рту, но при этом случайно задела левую грудь.

Нечто похожее на крылья у Риты за спиной поднялось, развернулось, выпрямилось, расправилось и приняло вид двух рекламных щитов.

– Умереть – не встать, – простонал администратор в черном костюме.

Я, чуть не вывернув шею, пыталась увидеть, что за картинки изображены на постерах. – У-у-у! – каталась от восторга публика.

Мои ноги подкосились в коленях, а руки вцепились в пыльную кулису. Слева ярко-красной краской были намалеваны две свинки в самой откровенной позе, справа три зайчика. Можно, не стану описывать, чем они занимались?..

Впрочем, в ночные клубы ходит веселиться публика, которую не смутить ни голым задом, ни рисунками скабрезного содержания. Было лишь одно «но»: никто не ожидал от эстрадной певицы подобного поведения, она ведь не стриптизерша, а шоу-звезда, призванная соблюдать хоть какие-то приличия, и песня, которая подходила к концу, совершенно не монтировалась с ее нарядом.

Чистый, нежный голосок задушевно выводил: «Мы с тобой лишь оглянемся, только-только подожди, не могу я быть с тобою, не могу я без любви. Не нужны мне ночи страсти, не нужны они, лучше ты мне незабудки подари».

Вообще-то, глупые слова, но публику они не раздражают. А теперь представьте, что их жалобно поет совершенно голая девица, осыпанная стразами, из головы которой бьет фейерверк, а по бокам сочного голого тела колышутся стенды с изображением свинок и зайчиков в самых откровенных позах? Увидав «галерею», танцоры снова онемели, потом самый высокий начал подбираться к Рите. Но вконец обалдевшая девушка и сама поняла, что происходит нечто невероятное. Она стала тихо пятиться, попала каблуком в небольшую щель в полу, дернулась, сильно топнула… Из слишком высоких платформ босоножек вырвались струи фейерверков. Песня стихла. Публика бушевала, Рита стояла, обратившись в каменную статую. Поняв, что она боится сделать шаг в обуви, похожей на бушующий вулкан, я бросилась к администратору.

– Можно закрыть занавес?

– Нет, – обалдело ответил тот, – его нет!

– Вот черт!

– Но я могу включить поворотный механизм, и та часть сцены, на которой сейчас стоит Глафира, окажется за кулисами, – выдавил из себя парень.

– Действуй скорей! – заорала я.

ГЛАВА 12

– Где ты добыла этот костюмчик, – прошептала Рита, оказавшись в гримерке, – откуда раздобыла заряженную вещичку, а?

– У трансвеститов, – покаялась я, сворачивая «щиты» и пряча их в «крылья».

– Они тебе такое дали, – удивилась Рита, – поделились эксклюзивными прибамбасами?

– Я сама взяла, – покаялась я.

– Надо немедленно вернуть это на место и улепетывать, – подскочила Рита, – а то нас парни по стене размажут. Они-то небось думают, что произведут фурор, только никто не удивится, зал все примочки уже увидел.

– Раздевайся скорей, – поторопила я певицу.

Рита попыталась стащить комбинезон.

– Не могу.

– Почему?

– Я сильно вспотела, наверное, от страха, вот ткань и прилипла, она странная, похоже, то ли прорезиненная, то ли из какой-то липкой дряни… Ну-ка, помоги мне.

Я попыталась сдернуть верхнюю часть розового комбинезона. Ан нет, костюмчик сидел, словно приклеенный.

– Делать-то что? – затряслась Рита. – Ой, нам уже пора на второй концерт, да и эти бабы фальшивые сейчас так обозлятся.

– Спокойно! – велела я и побежала за клавишником Ваней.

– Ну и костюмище, – заржал он, – я чуть не помер, когда увидел! Откуда добыли?

– Потом, – отмахнулась я, – помоги нам!

– Уцепиться не за что, – Ваня покачал головой, попытавшись содрать комбинезон, – гладкий очень.

– Мне что, всю жизнь в чехле ходить? – всхлипнула Рита.

– Не реви, – пробурчал Ваня. – Вот что, если я тебя сейчас за грудь потяну, ты мне по мордасам не съездишь?

– Дурак, – прошипела Рита, – это же накладной бюст! У меня своего такого нет!

Усмехаясь, Ваня вцепился в огромные, вызывающе торчащие прелести и с силой рванул их на себя. Раздался громкий чавкающий звук, комбинезон сполз до пояса.

– Да, – с удовлетворением констатировал Ваня, – оно правда, твоя красота не впечатляет, может, силикон впихнешь? А то доска доской.

Рита покраснела так, что у нее на глазах выступили слезы. Мне захотелось как следует треснуть Ваньку по затылку, но противный парень был нам еще нужен, предстояло стащить нижнюю часть комбинезона. Решив потом отомстить шутнику по полной программе, я толкнула Ваньку в спину.

– Тут не конкурс красоты, давай действуй.

Ваня ухватился за пустые рукава и ловко сдернул костюм до колен.

– Да, – вновь не утерпел он, – до Дженифер Лопес тебе далеко, за такую задницу никто миллион долларов не даст.

– Для певицы главное голос, – я попыталась заткнуть нахала.

Ванька рассмеялся:

– Это шоу-биз, детка! Без голоса можно обойтись, а без задницы никак. Уж поверь мне, старому, больному полковому коню.

Фраза «это шоу-биз, детка», постоянно повторяемая всеми на разные лады, стала меня бесить.

– Теперь освободи ей ноги, – процедила я сквозь зубы.

– Садись на стул, – велел парень, – и поднимай копыта. Черт, никак. Во прилипли!

Покрывшись потом, Ваня и так и этак пытался справиться с задачей, но его сил явно не хватало.

– Давай сделаем так, схвачу костюм, ты уцепишься за меня сзади, и на счет «три» рванем вместе, – предложила я.

– Посадил дед репку, – пропел Ваня, – а потом Репка отсидел, вышел и накостылял деду по шеям.

– Ты можешь хоть секундочку стать серьезным? – Я окончательно вышла из себя. – Сейчас эти бабопарни вернутся и нас поколотят.

– Так вот откуда прикид, – хлопнул себя по бедрам Ванька. – Ну вы мальчикам и подбросили подлянку! Эксклюзив сперли!

– Мы не знали, – шмыгнула носом Рита.

– Ладно, готовься, – велел Ванька.

Я схватила костюм, звукооператор вцепился в мою талию.

– Раз, два… три! – скомандовал он.

Я, вложив все силы, с неистовством рванула комбинезон. Ваня, очевидно, тоже сконцентрировал всю свою мощь, потому что на секунду мне показалось, что его руки сломали мое тело пополам.

Чмок! Голые ноги Риты взметнулись вверх, певица упала с табуретки на пол, но, слава богу, концертное одеяние было снято. Я не успела обрадоваться избавлению от напасти. Сила инерции понесла нас с Ванькой назад. Парень, по-прежнему судорожно сжимая мою талию, налетел спиной на дверь. Хлипкая, похоже, сделанная из прессованного тряпья дверь упала, мы выскочили в коридор и шлепнулись на пол.

– Жива? – прокряхтел Ванька.

– Да, – ответила я, держа смятый комбинезон.

– Вставай, – зашевелился подо мной клавишник, – а то всего костями исколола.

Я потрясла головой и увидела, что одна накладная грудь, украшавшая комбинезон, выскочила из специального кармашка и откатилась в сторону.

– Чего разлеглась, – пнул меня Ванька, – подымайся.

Я встала на ноги и хотела подобрать фальшивый бюст, но тут откуда ни возьмись вылетел серебристый пуделек. Со счастливым лаем он подскочил к бутафорской прелести, схватил ее и был таков. С воплем: «Положи назад!» – я побежала за собачкой.

Естественно, никаких шансов настичь воришку у меня не было. Во-первых, животное резво передвигалось не на двух ногах, а на четырех лапах, а во-вторых, оно хорошо знало дорогу. Не прошло и двух секунд, как пудель шмыгнул в какую-то дыру под деревянным помостом и затаился.

Я встала на колени.

– Кисонька, отдай!

Тишина в ответ.

– Хочешь сосиску?

– Р-р-р…

– Хороший мальчик.

– Р-р-р.

– Ладно, ладно, девочка, верни тете грудь.

– Р-р-р.

Поняв, что с пуделем мне не договориться, я побежала искать дрессировщика. Он обнаружился в просторной комнате, сидел у зеркала, накладывая на лицо тон.

– Ваш пудель украл у меня грудь! – с возмущением воскликнула я.

Мужчина на секунду замер, потом положил маленькую резиновую губку на стол.

– Вы кто?

– Костюмер Глафиры, Татьяна.

– Очень приятно, Виктор.

– Мне абсолютно все равно, как вас зовут! Немедленно отнимите у своей собаки мой бюст.

Глаза Виктора начали вываливаться из орбит.

– Вы хотите сказать, что одна из моих актрис подпрыгнула и отгрызла у вас… э… ну и глупость! Ей никогда так высоко не подскочить, пудели подвижны, но они все же не чемпионы мира по прыжкам в высоту.

Он еще и издевается надо мной!

– Я лежала на полу!

– Где?

– В коридоре!

– Зачем, – вздернул брови Виктор, – с какой стати вы там валялись? У вас в гримерке нет дивана?

– Неважно, – топнула я ногой, – я упала! А собачка: ам – и деру!

– Ерунда, – решительно заявил дрессировщик, – мои актеры не едят сырое мясо! И потом, они просто не способны отгрызть в один миг такой кусок от человеческого тела!

Старательно сдерживая бешенство, я прошипела:

– Она или он ничего не откусывали, грудь отвалилась сама, от удара! Откатилась в сторону, а тут чумовой пудель появился.

Виктор потряс головой:

– Господи! Милая, вы что, как конструктор, из сборных деталей состоите?

– Хватит, – я потеряла всяческое терпение, – бюст накладной, резиновый, из концертного костюма!

– Теперь понятно, – мигом посветлел Виктор, – с этого следовало начинать! И кто же набезобразничал? Рей? Глэдис или Таими? Хотя на них это не похоже! Вот Сима может!

– Собака не представилась, – буркнула я, – имени не назвала. Вот что, вытащите ее наружу и отнимите грудь.

– Откуда вытащить? – воскликнул Виктор.

– Пудель забился под какой-то помост!

– Но мои собаки все здесь! Вот они! Я им никогда не разрешаю бегать свободно по коридорам, – возмутился дрессировщик, – эти актрисы очень послушные, да?

– Гав, – подтвердил стройный хор, – гав.

– Но чей же пудель носится за кулисами?

Виктор скривился:

– Это Ричи, кобелек Инессы, солистки «Лисичек», отвратительный субъект, уж поверьте мне. Капризное, невоспитанное, визгливое, глупое существо, все в хозяйку.

– Извините, – пробормотала я и выпала в коридор.

– Нашлась! – заорал, налетая на меня Ванька. – Дуй в машину, опаздываем!

– Костюм…

– Я его на место пихнул, ботинки и шапчонку тоже.

– Но бюст…

– Плевать.

– Как же…

– Вот так! – рявкнул Ванька и поволок меня вниз.

– Все равно трансвеститы правду узнают, – вздохнула я, – им сейчас расскажут, какой «стриптиз» Глафира устроила, они вытащат комбинезончик и живо сообразят, что к чему!

– Нас уже тут не будет, – успокоил меня Ванька, распахивая дверь автомобиля, – не пойман – не вор. Начнут предъявлять претензии, ответим: «Чего пристали, вы нас видели сами? Вот и молчите».

На второй концерт, в клуб «Соты», явился Свин. Увидав его, я быстро сказала:

– Вели Глафире меньше есть!

– Почему? – удивился продюсер.

– Ей юбка мала!

Свин поскреб в затылке, потом почти ласково пробасил:

– Иди кофе глотни за мой счет.

– А за свой я не могу, денег нет, – парировала я.

Продюсер чихнул, вытащил из кошелька две розовые бумажки и царственным жестом протянул мне:

– Ни в чем себе не отказывай! Вернешься через полчаса.

Я нашла Ваню и спросила:

– Хочешь кофейку?

– Можно, – согласился парень, – если ты угощаешь.

– У меня двести рублей, – быстро предупредила я.

– Нищета, – горько вздохнул Ваня, – пошли.

Мы устроились за крошечным столиком у стены и получили две наперсточные чашечки кофе.

– Охота людям по ночам танцевать ходить, – вздохнула я, – нет бы спать себе тихонечко в кроватках!

– Типун тебе на язык, – фыркнул Ваня, – еще, не дай бог, услышат и разбегутся, мы тогда без денег останемся. Пусть уж отплясывают, и им хорошо, и нам приятно!

– Ты Настю Звягинцеву знал?

– Ага, – кивнул Ванька, – как не знать? Она первой Глафирой была. Я с самого начала говорил Свину: «Не выйдет из нее ничего». Путаная девка, с каким-то бизнесменом жила, а потом там неприятная история случилась. Любовника ее прирезали, Настька заболела, пропала, вот Свин вместо нее другую и приволок и Глафирой сделал. Теперь имеем третий вариант.

– Скажи, я на нее похожа?

– На кого? – Ваня поставил чашку на стол.

– На Настю.

– Ну… фигурой, цветом волос, – стал перечислять он, – а так нет, конечно. Если только издали, она тоже тощая была, самая мелкая из Глафир. А почему интересуешься?

– Да так, – протянула я, – просто из любопытства. Ко мне пару раз за кулисами люди подходили, восклицали: «Привет, Настя!» – а потом извинялись: «Простите, мы вас со Звягинцевой перепутали».

Ваня взял пластмассовую ложечку, повертел ее в руках, а потом резко сказал:

– Врешь!

– Я никогда не лгу!

– Прям смешно, – скривился парень, – считаешь меня за лоха? Да Свин запрещает солисткам кому-либо свое настоящее имя называть! То, что первая Глафира в миру Настька Звягинцева, знал очень ограниченный круг людей. Их уже давно нет при сцене, состав группы менялся, я один из старых остался. Настю теперь никто не помнит, да и знали ее за кулисами плохо, она мало совсем проработала, а потом исчезла. Что ты задумала? Хочешь сама Глафирой стать? Даже не надейся!

– Почему? – Я решила поддержать разговор.

– Старая ты! – гаркнул Ваня. – Выглядишь ничего, фигура как у девочки, только морда скоро разваливаться будет. Нет, в таком возрасте не начинают. Тебе сколько лет?

– Неважно, – я постаралась уйти от щекотливой темы.

– В сорок впервые на сцену не вылезают, – ухмыльнулся Ваня, – справил четыре десятка – и уходи с подмостков. В свете софитов хорошо лишь юные смотрятся. Хоть сто подтяжек сделай, хоть ноги к щекам пришей, а моложе не станешь. Сколько раз я на певичек глядел и думал: всем вы хороши, кудри блондинистые, грудь торчит, попа тоже, морщинок нет, шея лебединая, а народу понятно, что бабушка! Вот скажи, почему? То ли блеск в глазах другой, то ли энергетика иная, но сразу ясно: этой двадцать, а той, такой же шикарной, уже пятьдесят и пора переходить на амплуа благородной матери. Режиссером становись, продюсером, организовывай шоу, но не скачи сама с микрофоном. Я уважаю старость, но не тогда, когда она в мини-шортах, спрятав варикозные ножки в утягивающие колготки, строит из себя Лолиту. Надо уметь вовремя уйти в тень, но что-то никто не торопится! Нет, Танька, тебе нечего о сцене мечтать, ушло твое время.

– Не знаешь, случайно, где сейчас Звягинцева?

Ванька пожал плечами:

– Мне сие неинтересно.

– Ладно, – кивнула я, – а кто такая Ира Кротова?

Ваня вздрогнул:

– Ты откуда ее знаешь?

– Она ко мне сама подошла, мы очень мило поболтали о том о сем.

Звукооператор вытащил сигареты.

– Надеюсь, ничего такого про Глафиру ты не наболтала? Имей в виду, Кротова пиранья, с ней в один аквариум лучше не поподать. Она страшный человек. Живет как гиена, питаясь падалью. Ирочка очень любит на новенького налететь, ну, того, кто недавно в шоу-бизе, еще не разобрался, что к чему. Сначала она ласковая, такая вся карамелька-шоколадка. Ну люди и расслабляются и начинают языками чесать, дураки. А наша Ирочка в кармане всегда включенный диктофон держит, ясно?

Я кивнула.

– Да, она, кстати, меня тоже спутала!

– Со Звягинцевой? – удивился Ваня.

– Нет, со своей сестрой.

– С кем?

– Ну вроде у нее сестра была, а потом пропала неизвестно куда, – быстро соврала я, – вот Ира и решила, будто я – это она. Обозналась, говорит, мы очень похожи. Ты ничего про Таню Кротову не слышал?

Ваня подергал себя за левое ухо.

– Брешет она, – уверенно заявил он наконец, – вот сучара! Нюх, словно у гепарда! Небось заподозрила что-то про Глафиру и решила тебя охмурить.

– У нее нет сестры? – поинтересовалась я.

– Не знаю, – протянул Ваня, – она про себя ничего не рассказывает, слова лишнего не вымолвит. Может, и имеет родственников… Только никогда бы она тебе не стала про свои секреты трепать. Нет, явно хочет что-то вынюхать! Пошли, а то сейчас Свин взбесится.

Я вернулась назад и увидела, что продюсер ухитрился невесть где раздобыть для Риты коротенькое блестящее платьишко на тоненьких бретельках, а к нему босоножки, состоящие из спицеобразного каблука и двух паутинообразных ремешков.

Глафира отправилась петь. На этот раз ничего экстраординарного не произошло, никаких бьющих в небо фейерверков и похабных картинок. Встречали певицу с умеренным восторгом, никто особо не прыгал от счастья, услыхав тоненький голосок, льющийся из динамиков.

– Наша Глаша словно холодная геркулесовая каша, – прозвучало сбоку, – видите, стишок получился! Может, мне начать песни писать? Глаша-каша! Можно схарчить лишь от очень большой голодухи!

Я посмотрела на говорившую и узнала Ирину.

– Вы просто ей завидуете, – неожиданно встала на защиту коллеги маленькая рыжеволосая девочка, похоже, бэк-вокалистка «Баблз», – такая молодая – и уже звезда! А вы только злобствуете, потому что не вам аплодируют!

Ирина испепелила храбрую малышку взглядом.

– Еще как мне хлопают, – процедила она, – Глафире моя слава и не снилась! И потом, она через год исчезнет, лопнет, словно мыльный пузырь, и следов не останется. А я до смерти писать буду. Кстати, кошечка, говорят, ты сольную карьеру начинаешь, свой клип записала?

– Да, – тряхнула рыжими кудрями девочка.

– Молодец! – похвалила Ира. – Значит, не зря Тоня денег заплатила!

Щеки малышки вспыхнули бордовым цветом.

– Вы о чем говорите? – она попыталась продемонстрировать полнейшее самообладание. – Какая Тоня?

– Рыльская, – спокойно ответила Ирина, – жена Антона. Он с тобой спал, а супруга решила муженька в семью вернуть. Правильно, между прочим, Антоша богат, словно Крез, кто ж таким мужиком швыряется. Вот Тонечка и заплатила тебе отступные. Дала конвертик и велела: «Возьми деньги и отвянь от Антона!» А ты молодец, потребовала сумму увеличить вдвое: дескать, беременна от него. Вот отсюда и клип, кстати, аборт-то ты не делала, облохала Тонечку. Правильно, так им, женам проклятущих олигархов, и надо! Насосались народной кровушки, а нашей кошечке денег на клип не хватает! Эй, ты куда!

Рыжеволосая девочка быстро скользнула в темноту коридора и исчезла. Ирина засмеялась и прошла совсем близко от меня. Я почувствовала ее дыхание, запах дорогих духов, потом горячие пальцы Кротовой сунули мне в руку бумажку. Оказавшись в одиночестве, я прочитала записку: «Завтра в полдень, Тушинский рынок, у выхода из подземного перехода, прямо у вещевых рядов. Смотри, чтобы за тобой не проследили».

ГЛАВА 13

На следующий день, договорившись с Ритой о том, что приду домой непосредственно перед отъездом на концерт, я поехала на «Тушинскую». Вышла в нужном месте из подземного перехода и растерялась. Вокруг гомонила толпа. Люди бежали в разные стороны, почти у всех в руках были коробки, пакеты, кульки, свертки… Испугавшись, что не найду в толчее Ирину, я огляделась вокруг и увидела подходящего к переходу мальчишку, одетого в грязные джинсы и не менее замызганную футболку.

– Кого ждешь? – спросил он меня.

– Ирину, – машинально ответила я.

– Пошли, – велел подросток, – она в кафе сидит.

Не дожидаясь меня, он нырнул в толпу, я бросилась за ним.

Похоже, паренек ориентировался на огромном рынке, словно рыба в воде, мы бодро пересекли ряды, торгующие верхней одеждой, протолкались между продавцов обуви, добрались до забора…

– Давай за мной, – бросил провожатый и шмыгнул в дыру.

Я молча повиновалась, теперь мы оказались в небольшом проулочке, двинулись мимо припаркованных машин, пересекли пару дворов и неожиданно уткнулись в стеклянный павильончик с вывеской: «Кафе „Солнышко“».

– Тебе туда, – «Иван Сусанин» ткнул пальцем в сторону двери, потом повернулся и исчез.

Я вошла внутрь и чихнула. В тесно набитом помещении пахло пивом, рыбой, сигаретами и чем-то непонятным, пробирающимся в нос, словно еж в тесную нору.

Зал был заставлен пластмассовыми столиками, между которыми сновали грузные официантки с подносами. В общем, типичная пивнушка советских времен, даже странно, что в наше время еще сохранились подобные.

– Эй, – донеслось из угла, – иди сюда!

Я повернула голову и увидела Ирину. – Я здесь, – помахала она рукой.

Подождав, пока я сяду на хлипкий, пошатывающийся стульчик, журналистка поманила подавальщицу и велела:

– Пива и креветок.

Девушка, кивнув, пошла к стойке.

– Я совсем не пью, – быстр о сказала я, – извини.

– Я тоже не люблю хмельное, – ответила Ирина, – к пиву равнодушна, креветки чистить ненавижу, но сидеть за пустым столиком нельзя, привлечем к себе внимание. Вот смотри, пожалуй, это единственное, что осталось от твоей семейной жизни.

Улыбнувшись, Кротова достала из сумочки два снимка. Я уставилась на фото. Одно запечатлело совершенно незнакомого мне мужчину, рослого, плечистого блондина с лицом апатичного кролика. На мой взгляд, дядечка пятьдесят шестого размера в объеме должен выглядеть бодро, но у этого индивидуума в глазах не было никакого огня, он напоминал мопса-переростка. Знаете этих собак с вечно несчастным выражением на мордочке? Только мопсы вызывают умиление, а мужик на снимке, несмотря на рост и внушительные габариты, казался убогим.

– Это кто? – удивилась я.

– Не узнаешь? Твой муж Игорь, – ответила Ирина, закуривая сигарету.

Я пристально вглядывалась в изображение, никаких положительных эмоций оно у меня не вызывало. Я была супругой этого хрыча? Любила его, сидела с ним постоянно дома? Спала в одной постели? Кошмар!

На столешницу легло еще одно фото. На этот раз явно сделанное в загсе. Игорь в темном костюме стоит, положив обе руки на спинку стула. На нем сижу… я, очень полная, одетая в светло-бежевый костюм с длинной, почти до полу, юбкой. Мои руки судорожно сжимают небольшой букет из белых гвоздик, старомодные туфли высовываются из-под праздничного наряда, волосы украшают дурацкие маленькие цветочки.

– А это что? – Я окончательно перестала понимать происходящее.

– Свадебное фото, – пояснила Ира, – денег у нас особых не имелось, вот и решили белое платье тебе не шить, и потом, смешно бы ты выглядела в фате… Уже не девочка! Ну что, убедилась?

– Да, – в полном отчаянии ответила я, – только, извини, ну совсем ничего припомнить не могу.

– Это понятно, – вздохнула Ира, – твоя психика защищается от внешних раздражителей. Подобные случаи описаны в литературе. Некоторые убийцы, совершив преступление, потом начисто про него забывают.

– По-твоему, я убила Игоря?

Ира кивнула:

– Да. Хочешь правду?

– Конечно.

– Тогда слушай. Игорь тебя… – начала было Ирина, но тут к нашему столику подошел, слегка покачиваясь, плохо одетый мужчина и, панибратски хлопнув Ирину по плечу, воскликнул:

– Вот так встреча!

Ирина с трудом выдавила из себя улыбку.

– Привет, Жорик, каким образом ты тут оказался?

– Я же сюда переехал, вон в тот дом, – слово-охотливо прояснил ситуацию Жора, – бывшей жене двушка досталась, а мне щель в сарае. Тебя-то каким ветром занесло в сию рыгаловку?

– Просто мимо шла, пить захотела.

Жорик глянул на меня и с удивлением воскликнул:

– Таня! Во блин! Тебя выпустили?!

Я растерялась и не нашлась, что сказать.

– Ты путаешь, – быстро пришла мне на помощь Ирина, – это Лена, моя коллега, мы вместе работаем.

– Ну-у… – протянул пьянчужка, – прямо одно лицо с твоей сестрой-убийцей.

– Жора, – сурово заявила Ирина, – Татьяна никого не убивала! Она больна и находится в клинике.

Жорик заржал:

– Ага, ясно! Извиняйте, коли спутал. Значит, она теперь Лена? Ну и хорошо.

– Ты пьян! – с возмущением воскликнула Ирина.

– Трезв, словно монашка в Великий пост, – икнул Жора. – Не ожидала, что я жив, да? Думала, спился Жорик? Ан нет, жив курилка, все хорошо помнит, хоть и завсегдатай местной тошниловки, и еще очень даже ничего!

Ирина вскочила, швырнула на столик деньги, схватила меня за руку и поволокла из пивнушки. Я побежала за ней и по дороге к выходу непонятно по какой причине оглянулась. Мерзкий пьяница и не думал следовать за нами. Жорик пододвинул к себе бокалы с пивом, которые принесла по нашему заказу официантка, и запустил грязные пальцы в тарелку с крупными, исходящими паром креветками.

– Шевелись, – довольно зло сказала Ирина.

Мы быстрым шагом дошли до небольшого скверика и устроились на скамеечке.

– Кто это был? – в тревоге воскликнула я. – Откуда он все про меня знает?

– В этой ужасной встрече есть один положительный момент, – вздохнула Ира, вытаскивая сигареты, – теперь ты окончательно убедилась, что являешься Таней Кротовой, моей несчастной сестрой. Жорик – адвокат, защищавший тебя на суде.

– Этот маргинал? – возмутилась я. – Ты наняла для моей защиты почти бомжа? Господи, если тебе так жалко денег, лучше уж вообще никого бы не приглашала, государство выделило бы бесплатного защитника, он хоть был бы трезвым. Ну спасибо, уважила сестру!

Ирина швырнула на асфальт окурок и раздавила его носком элегантной кожаной лодочки.

– Следует признать, что время, проведенное в психушке, тебя здорово изменило, пару лет назад ты в подобной ситуации ударилась бы в слезы и стала причитать о своей горькой судьбе, а теперь злишься. Это уже прогресс, меня всегда до икоты раздражала сестричка – манная каша. А насчет Жорика… Ну, во-первых, он ценен тем, что знает всех вокруг. Не секрет, что многие судьи и прокуроры – взяточники. Только у меня никто конвертики не взял бы, побоялись бы. А от Жорика с дорогой душой гуманитарную помощь приняли. Я ведь уже говорила, что по уши в долгах сижу. Сначала пришлось заплатить тому, кто вывел меня на Жорика, потом адвокат начал действовать, и расходы стали расти в геометрической прогрессии. Господи, я так боялась, что ты окажешься на зоне, хорошо понимала: в бараке моей мямле не выжить, согнут ее, сломают, под нары запихнут. Психушка казалась лучшим выходом из положения. Да, конечно, там не здорово, но намного лучше, чем в какой-нибудь Сосновке, среди оголтелых зэков. Кто же знал, что ты потеряешь память? Я все сделала, всем заплатила! Одна аптекарша жуткую сумму запросила!

– Кто? – похолодевшими губами спросила я.

Ира поморгала, потом медленно протянула:

– Да, профессор объяснил, что у тебя амнезия, но я никак не могу привыкнуть к этому… Понимаешь, Жорик тогда узнал много ценной информации. В частности, что у следователя имеется козырь, который он, «раскалывая» тебя, прячет до поры до времени в рукаве. Нет, ты дура!

– С какой стати ты ругаешься?

– Дура, дура, – замотала головой Ирина, – ну не жилось тебе с Игорем, понимаю, зануда он был, педант, кто угодно около такого с ума сойдет. Ну так разведись спокойно! А ты! Накупила лекарств да еще все взяла в одной аптеке, у метро. Провизорша тебя запомнила, потому что, прежде чем приобрести таблетки, покупательница сначала попросила разные средства, долго изучала листовки, тщательно расспросила аптекаршу о последствиях передозировки и лишь потом вынула деньги. Представляешь, какой гирей на твоей шее должны были стать показания тетки? Но, слава богу, Жора узнал адрес, и мы просто ее подкупили.

– Значит, я все-таки убила мужа!

– Естественно, – хмыкнула Ирина, – какие могут быть сомнения, из-за квартиры. Впрочем, моей вины тут тоже много, я еще и поэтому вытаскивала тебя из беды. Помнишь, как мы поругались?

– Нет, – прошептала я.

– Месяца за три до убийства, – напряженным голосом сообщила Ирина, – я пришла домой жутко усталая, есть хотела до дрожи, сунулась в холодильник – там ничего, а ты в телик пялишься. Игоря, слава богу, не было, редкий случай, поехал наш гений куда-то.

Журналистка принялась орать на сестру:

– Могла бы в магазин сходить!

– Денег нет, – ответила Таня, – ты не оставила.

Последнее замечание просто взбесило Ирину.

– А самой заработать западло? – взвизгнула она. – Живете с Игорьком, словно червяки, питаетесь мною…

– Я ничего не умею, – попыталась отбиться Таня, – куда же мне устроиться?

Но Ира, не слушая ее, принялась выкрикивать упреки, оскорбления. Вдруг Таня встала и обняла сестру.

– Милая, – тихо сказала она, – ты погоди еще чуть-чуть. Очень скоро мы получим эту квартиру в свое полное распоряжение. Да, я не работаю и навряд ли сумею найти службу, но зато обеспечу нас жилплощадью.

Ира устало опустилась в кресло.

– Интересно, каким образом это тебе удастся?

Таня улыбнулась:

– Просто подожди.

Через некоторое время Игорь переписал на жену квартиру и домик на шести сотках.

– Видала? – с торжеством спросила Таня.

Ирина скривилась:

– Да, только в придачу к комнатам имеется Игорь, его придется кормить, поить и одевать всю оставшуюся жизнь!

– Нет.

– В случае развода твой муж получит половину нажитого, – напомнила Ира.

– А кто говорит о разводе? – тихо спросила Таня. – Муженек просто исчезнет из моей жизни!

– Очень здорово, – усмехнулась сестра, – оставит нам ключи, посыплет голову пеплом и отправится босиком в Тибет?

– Ты подожди, – опять сказала Таня, – и проблема разрешится.

Ну а вскоре Игорь скончался.

Ира замолчала, потом зачиркала дешевой пластмассовой зажигалкой, пытаясь закурить.

– Что же мне теперь делать, – срывающимся голосом поинтересовалась я, – не могу же я вернуться домой и снова жить спокойно?

– Нет.

– Меня моментально запихнут в психушку?!

– Верно!

Кровь бросилась в голову, виски заломило, перед глазами затряслась сетка из черных точек. Я закричала:

– Не хочу! Не желаю вновь оказаться в дурдоме!

Ирина отбросила недокуренную сигарету, взяла новую, сломала ее и принялась крошить табак на землю.

– Знаешь, есть вариант, только, боюсь, нам с тобой будет трудно его осуществить.

– Говори. Скорей, я на все согласна, только бы оказаться в безопасном месте, жить спокойно, зная, что никто не придет и меня не тронет, – сказала я.

– Нам нужны деньги, – вздохнула Ира, – много. Купим дом где-нибудь в безвизовой стране, там, где нас никто не знает, и уедем на постоянное жительство.

– У меня нет документов. Свин обещал сделать паспорт, но никак не несет его, – пожаловалась я.

– Получить удостоверение личности – самое легкое дело, – успокоила меня Ирина, – нам для этого никакой Свин не нужен. А вот деньги… Требуется, по крайней мере, миллион долларов.

Я закашлялась:

– Сколько? Уж не знаю, какие суммы тебе платят в редакции, но мне, обслуживая Глафиру, явно «лимон» не заработать. Насколько я понимаю, Свин вообще не намерен платить мне.

Ира зло улыбнулась:

– Свин – сукин сын, и именно он принесет нам с тобой необходимую сумму, более того, Семен откроет счет на Западе и положит на него деньги туда, мы же просто ими воспользуемся.

– Ира, – я постаралась вернуть сестру с небес на землю, – миллион долларов – это же огромная сумма. Откуда она у Свина?

Собеседница покусала нижнюю губу:

– Ну уж не настолько велика сумма, как тебе кажется. Ладно, ты умеешь держать язык за зубами?

– Да.

– Тогда слушай. Моя специализация – тайны людей шоу-бизнеса. За их разглашение отлично платят газеты, но еще больше денег дают звезды, чтобы информация не попала в печать, сечешь?

Я кивнула.

– Свин, – продолжила Ирина, – очень богатый человек, но он прикидывается маленькой сиротой. Да, такая сиротинушка с золотой мошной. Уж поверь мне, Свин гребет деньги совком.

– Неужели Глафира ему столько приносит?

Ирина потерла руки:

– Вопрос не в бровь, а в глаз! Наш Свинушка еще является хозяином «Баблз», шоу трансвеститов и этой противной девицы Жеки, которая намозолила всем уши бессмертными хитами «У любви в плену» и «Глаза голубые». Контракты составлены самым кабальным образом, исполнители имеют сущие гроши, основной доход течет в карман Свина, который не останавливается ни перед чем! Полгода назад разгорелся дикий скандал. По провинции каталась группа «Баблз», не имеющая ничего общего с теми суперпопулярными парнями, от которых тащится пол-России. Случается порой такое, несколько мошенников называются известным именем и колесят по городам и весям. Лже-Максимов, фальшивые Алена Лапина и Леонид Борисеев… Ну откуда зрителям в каком-нибудь медвежьем углу знать, как выглядят на самом деле эти артисты? Вот мошенники и добывают фонограмму и «концертируют», не слишком заботясь о шоу. Представляешь, люди настолько наивны и так рады посмотреть на знаменитостей, что практически ни у кого не возникает естественных вопросов. Минуточку, а почему певица одна на сцене? Где балет? Бэк-вокал, музыканты? Отчего, в конце концов, нет красивых костюмов, фейерверка, перьев?

Мошенники подчас зарабатывают больше настоящих звезд, а еще они, как правило, очень нагло ведут себя, и зрители начинают судачить о закидонах московских штучек. Сколько раз подлинные солисты попадали в неприятности! Вот недавно Юру Ракова из «Билли» стала бомбардировать письмами беременная мадам. Она уверяла, что должна родить от него. Юра, конечно, не ангел, хорошеньких фанаток никогда не пропускает, но в городке Арлетске, откуда шли послания, группа «Билли» никогда не гастролировала. Впрочем, иногда самозванцев ловят, они нарываются на кого-то, кто знает солистов, и ау! Вот так и попались фальшивые «Баблз». Но только злые языки поговаривают, что Свин великолепно о мошенниках знал, более того, он их сам и запустил. Так что денежки у него есть.

– Но с какой стати ему нам миллион отдавать? – усмехнулась я.

– А вот это интересный вопрос, – кивнула Ирина, – сейчас объясню.

ГЛАВА 14

– Свинчик наш в шоу-бизе давно крутится, – завела Ира, – но не фартило ему. Все такой материал попадался, что никак в звезды не протолкнешь. Везде был облом. Вот, например, Нора, данные хорошие, поет, танцует, вроде начала в гору лезть – и бац, села на наркоту. Обычное дело, не выдержала нагрузок, решила попробовать стимуляторы, ну и покатилась вниз. Свин в нее вложился и все потерял. Второй раз он попытался с Толиком работать. Тот послушный, даже покорный, старательный, а харизмы нет. Как ни пыжился, публика его проигнорировала. Думаешь, легко звезду сделать? Берешь юношу или девушку, сырой материал, и начинаешь. Парикмахер, стилист, визажист, уроки вокала и танцев, визиты к стоматологу, покупки песни у композитора, ее запись, концертные костюмы, подтанцовка, аппаратура… До фига бабок вложить надо, и неизвестно еще, как публика отреагирует. Знаешь, есть такое понятие, как энергетика. У одного имеется драйв, у другого нет, и никакими баксами его не купить. Ладно, не станем углубляться. Толик не пошел, народ его просто не заметил. Свин исчез, все решили, что он разорился, и вдруг, здравствуйте, выныривает невесть откуда с Глафирой, и, похоже, в деньках не стеснен, клип снял, журналистов купил. Ну и завертелось…

– А почему он скрывает, что является хозяином и других успешных проектов, – перебила я Ирину, – это же ему плюс или нет?

– От налогов уходит, – объяснила она, – не хочет доходы декларировать. Потом, ему выгоднее, что «Баблз» вроде как сами по себе считаются, им песни дешевле достаются, и по газетам имя Свина не склоняют, когда состав солистов меняется. Ты, наверное, не знаешь, но у «Баблз» постоянная текучка – то один парень уйдет, то другой. Свин, дурак, считает, что все концы в воде утопил, только я все знаю.

– Думаешь, если пригрозишь опубликовать информацию, он тебе заплатит за молчание? – догадалась я.

– Твои мысли текут в правильном направлении, – похвалила меня Ирина, – только миллион баксов это никак не стоит, но у меня есть кое-что еще…

– Что именно?

– Первой Глафирой была некая Настя Звягинцева, – без тени улыбки заявила Ирина, – голосок слабый, так, на троечку, но некто вложил в девицу деньги большие, просто немереные, и Глафира зазвучала везде.

– Ну и что?

– Потом Настя оказалась замешана в деле об убийстве своего любовника, бизнесмена Сергея Лавсанова, который и давал Свину деньги на ее раскрутку. Но выяснилось, что Настя ни при чем, Лавсанова пырнула ножиком домработница, якобы он к ней приставал… понимаешь?

– Пока не слишком, – честно призналась я.

– Настя петь бросила, – объяснила Ира, – а почему?

– Ну… умер покровитель, денег не стало!

– Нет, тугриков у Свина меньше не стало. Он мигом заменил Настю на другую девицу, ту, что сейчас подвывает под именем Глафира. Из чего я делаю заключение: дело нечисто. Очевидно, оба, и Свин, и Настя, замешаны в убийстве Лавсанова, бедная домработница парится ни за что в клинике для психов, в дурке!

– В той же, где лежала я?

– С чего ты это взяла?

– Ну… мне так показалось.

– Вовсе нет, – ответила Ирина, – ту домработницу зовут Таня Рыкова, и она помещена в спецбольницу в местечке Волково.[2]

– Ты знаешь, что она не виновата!

– Догадываюсь.

– И никому ничего не сказала!

– Зачем?

– Чтобы несчастную отпустили.

– Мне наплевать на нее, – жестоко заявила Ира, – а на тебя нет! Хочу выручить сестру и уехать подальше. К Тане Рыковой никаких эмоций не испытываю, ей, скорей всего, заплатили, она сама знала, на что шла! Да не о ней речь.

– А о ком? – борясь с головной болью, спросила я.

– О тебе, – рявкнула Ирина, – и обо мне! Слушай, у Свина имеются документы, подтверждающие его участие в убийстве. Наша задача найти их, похитить, а потом уж взять продюсера за мягкое брюшко и сообщить: «Знаем все, гони бабло, иначе, папочка, окажешься в милиции». Вот за спасение своей шкуры Свин и отстегнет миллион баксов.

Вдруг железный обруч, сдавивший мне голову, лопнул. Я вдохнула душный, пыльный воздух и невольно сказала:

– На мой взгляд, это подло – шантажировать человека. Может, попробуем заработать деньги иным путем? Честным?

Ира хрипло засмеялась:

– Самое интересное, что это говоришь ты, женщина, убившая ради квартиры и дачи мужа.

Я растерянно замолчала. А ведь правда, я совсем забыла, что являюсь убийцей, но шантаж все равно нехорошее дело.

– Если ты способна в кратчайший срок честным путем получить сумму с большими нолями, то начинай, – ухмыльнулась Ира.

– Можно взять ссуду в банке, – пролепетала я, – продадим квартиру, дачу…

– Ага, – подхватила Ира, – шмотки…

– Да, – воспряла я духом, – ей-богу, будет лучше, еще можно драгоценности в ломбард снести, шубу, ковер… Наберем помаленьку – и бежать!

– Рваные трусы и носки, – прошипела Ирина, – молчи лучше, о чьих драгоценностях ты болтаешь? Вот сейчас тресну тебя.

Я отшатнулась.

– Не бойся, – успокоила меня Ира, – не трону. В конце концов, ради тебя я сделаю все для нашего бегства, но и ты должна поработать! Знаю, знаю, ты не привыкла шевелиться, но в связи с исключительностью ситуации потребуются некоторые усилия и от Танечки-мямли!

– Прекрати меня так называть!

– А что? Обидно?

– Да.

– Надо же! Однако ты начинаешь походить на человека, раньше тебя это не коробило.

– А теперь задевает!

– Хороший признак, – издевательски протянула Ирина, – в вас, мадам, просыпается человеческое достоинство! Кстати, ты ни разу, даже узнав, что вместо зоны отправляешься в больницу, не сказала мне «спасибо».

– Наверное, была свиньей, – чувствуя огромную усталость, медленно ответила я, – спасибо и извини за все. Поверь, я совершенно не помню себя в качестве Тани Кротовой, в мозгах чистый лист, но чем больше ты про меня рассказываешь, тем сильнее я себе не нравлюсь. Теперь дела пойдут по-иному, вот увидишь, я буду работать и больше не доставлю тебе хлопот. Мне жутко стыдно за все и отвратительно осознавать, что я из корысти лишила жизни человека. Может, я очень раскаивалась и господь поэтому лишил меня памяти? Проявил милость?

– Сказки про доброго боженьку оставь на потом, – заявила Ира, – хватит достоевщину разводить, действовать надо.

– Делать-то что? – растерянно спросила я.

– Ты можешь проникнуть к Свину домой?

– Каким образом?

– Просто, ну, допустим, вечером вернетесь с концерта, ты чай им подашь, верно?

– Да, вероятно, они ужин попросят, салатик там…

– Меню можешь не озвучивать! – оборвала меня Ирина. – На!

– Это что? – испуганно спросила я, глядя на небольшой пузырек, который сунула мне Ира.

– Снотворное, сильное, но безобидное, капнешь им с Глафирой в еду, через десять минут они заснут. А ты возьмешь у Свина ключи и к нему в дом рванешь, компромат искать.

– Ой, я не смогу!

– Ерунда! Это элементарно!

– Мне не нравится такой вариант.

– Вот, а обещала мне помогать, прощения просила. Значит, все одни слова, ты по-прежнему Танька-мямля!

– Ну хорошо, – сдалась я, – будь по-твоему. Только вряд ли Свин держит компрометирующие его документы на самом виду. Скорей всего, у него есть сейф, или он отнес папочку в банк, в ячейку.

– Ты сначала в письменном столе пошарь, а потом, коли ничего не обнаружится, будем мозгами раскидывать, – велела Ирина, – ступай домой, да не трусь. Снотворное хорошее, Свин десять часов проспит, а когда проснется, ничего не заподозрит. Ну так ты мямля?

– Нет, – вздохнула я и, попрощавшись с сестрой, пошла к метро.

Около входа в подземку бойко торговали палатки. Я встала возле паренька, который продавал видеокассеты, и тупо уставилась на разноцветные коробочки.

– Чего-нибудь хотите? – вяло поинтересовался мальчишка, обмахиваясь газетой.

И как ответить на этот вопрос? Да, очень хочу узнать всю правду про Таню Кротову. Неужели я убила Игоря из-за квартиры? Но ведь этого продавцу не сказать!

– Нет, – улыбнулась я, – можно просто поглядеть?

– Сколько хотите, – разрешил юноша и, потеряв ко мне интерес, переключился на других покупателей. Их оказалось трое: папа с сыном, мальчиком лет семи, и всклокоченный дядька, одетый, несмотря на жару, в темный габардиновый плащ.

– Детские слева, – пояснил торговец.

– Ага, – кивнул папаша, – сюда, значит. Выбирай, сынок.

– Молодой человек, – спросил «плащ», – «Маска» есть?

– Купили.

– Жаль. А «Один дома»?

– Это ж старье!

– Но не все фильм видели, – возмутился дядька, – я, например, не успел!

– Могу заказать, оставьте задаток, завтра получите кассету.

– Нет, тогда… э… «Особенности национальной охоты».

– Давно не торгуем, народ уже его насмотрелся.

– Что же взять? – пригорюнился дядька. – Ладно, давайте вон ту! Нет, нет, левее, вторую в третьем ряду.

– Да вы чего! – удивился парень. – Не берите.

– Почему? Плохая картина?

– Это драма, – отрезал продавец, – там думать надо.

Стараясь не рассмеяться, я скосила глаза на папеньку с сыном и стала свидетелем другого, не менее забавного диалога.

– Ну, Митька, чего хочешь? – вопрошал отец.

– Не знаю, – апатично ответил разомлевший от жары мальчик.

– Любую тебе куплю. Какую брать?

– Не знаю.

– Про инопланетян?

– Не знаю.

– Во, про бандитов! Хочешь?

– Не знаю.

В конце концов терпение у родителя лопнуло.

– Вот что, сынок, – сказал он, – наша мама где работает?

– В магази-ине, – проныл ребенок.

– Молодец. А кем?

– Продавцом, в колбасе.

– Умница, – похвалил папенька отпрыска за редкостную сообразительность, – а теперь представь, подходит к нашей любимой мамочке покупатель. Она его и спрашивает: «Что желаете?» А тот отвечает: «Не знаю». И как думаешь, что ему наша мамуля ответит?

– Не знаю.

– Она скажет, – очень нежно закончил отец, – она обязательно скажет!.. Скажет… ну неважно, что! Совершенно неважно, да! Только, поверь, ей не понравится такой покупатель! И она ему… Ладно, берем про трех поросят.

Поняв, что больше не в состоянии слушать бред покупателей, я бегом спустилась в метро и наткнулась на книжный лоток.

– Возьмите в дорогу детектив! – кричал продавец.

Я ткнула пальцем в один томик:

– Этот дайте.

Устроившись в самом углу вагона, я раскрыла книжку и попыталась углубиться в чтение, но уже через секунду поняла, что очень хорошо помню содержание этого романа, так хорошо, словно сама его написала. Я захлопнула книгу и уставилась на яркую обложку. Арина Виолова. «Гнездо бегемота». Из глубин памяти вынырнула целая цепь фамилий: Маринина, Акунин, Полякова, Дашкова, Устинова… Похоже, я их всех читала, впрочем, эту Арину Виолову тоже, раз могу пересказать книгу. У меня, оказывается, великолепная память, но почему я не помню ничего, связанного с собственной личностью? Хотя комнату, где жила Таня Кротова, я узнала, даже вспомнила, где у нас лежат нитки и квитанции по оплате за квартиру. У нас… Вот я уже говорю: «У нас»!

Рита обнаружилась на кухне.

– Как дела? – зевая, спросила она.

– Ни так ни сяк, – ответила я, – готова заступить на вахту шоу-бизнеса, куда рулим сегодня?

Рита надула сильно накрашенные губки.

– Ля-ля-ля, – пропела она. – А снег идет…

– По-моему, ты фальшивишь, – вздохнула я.

– А ты откуда знаешь? – изумилась Рита.

Я пожала плечами:

– Иногда возникают какие-то воспоминания. Вот сегодня я выяснила, что прочитала гору детективов, в том числе даже какой-то тетки по имени Арина Виолова. А еще мне кажется, что я имею музыкальное образование… Да ладно! Ты так и не сказала, куда мы катим?

– Коттеджный поселок «Алискино».

– Да ну, – удивилась я, – там клуб?

– Не-а, частный дом.

– Мы едем давать концерт на квартиру?

– В особняк, – поправила Рита. – А что такого? Заплатили за концерт, обычное дело. У хозяйки вроде день рождения.

– Эй, девки, – заорал из прихожей Свин, – чего жвачитесь, машина внизу!

Я ринулась в гардеробную за вещами.

– Танька, – капризно заверещала Рита, – дрянь! Где мои колготки?

– В ванной.

– Принеси!

Я принесла.

– Фу, – завизжала Рита и шлепнула меня колготками, – почему не новые?

– Давай шевелись! – гаркнул Свин.

– Ты с нами едешь? – поинтересовалась Рита, влезая в джинсы.

– Ага.

– А зачем?

– Не твое дело!

– Ну скажи, – капризничала Рита, сбрасывая на пол кучу нижнего белья, лежавшую на стуле.

Увидав, что Свин не смотрит в мою сторону, я исподтишка показала Рите кулак и стала подбирать кружевные лифчики и трусики.

– Топай в машину! – гаркнул Семен, но потом вдруг неожиданно сменил гнев на милость и спокойно продолжил: – Хозяин дома – большой человек, Романкин Аркадий Николаевич, я хочу с ним познакомиться, может пригодиться.

– Аркадий, – невольно повторила я, – Аркадий…

– Чего талдычишь, словно заевшая пластинка? – вмиг обозлился Свин. – Одевай звезду, бери пожитки и топай вниз.

Я молча застегнула на Глафире босоножки, подхватила сумку, портпледы, термос, ящик с косметикой и вышла к машине.

Странное дело, имя родного мужа, убитого мною Игоря, не вызвало у меня никаких эмоций. А вот слово «Аркадий» всколыхнуло что-то внутри. Может, я когда-то любила человека с таким именем? Аркаша… Я читала детективы Арины Виоловой, училась музыке, а еще имела собаку с кошкой… Муж… вроде и он был! Игорь? Нет, никаких эмоций.

– Сейчас тресну тебя, – гаркнул Свин, – чего стоишь с разинутой пастью?! Тормозной жидкости нахлебалась? Лезь в авто.

Я села в «Мерседес».

– Фу, – вздохнул Свин, – давай, Митька, жми. С бабами только свяжись, везде опоздаешь.

ГЛАВА 15

Спустя примерно минут сорок мы очутились около глухих железных ворот. Митька побибикал. Выглянул охранник.

– Вы к кому? – вежливо спросил он.

– Романкин Аркадий Николаевич артистов заказывал, – пояснил Митька, высовываясь в окно.

– Ты, это, поосторожней насчет заказывал, – занервничал Свин, – учись говорить красиво. Заказывают знаешь кого! Нас приглашают.

– В микроавтобусе кто? – напрягся секьюрити.

– Музыканты с инструментами.

– Пущай выходят, и вы вылазьте, пешком к заднему ходу идите, – начал объяснять охранник, – по боковой дорожке, по центральной не топчитесь, там для гостей столы поставили.

– Вот сволочи, – прошептал оказавшийся около меня Ваня, – за дерьмо нас считают.

– А ты рассчитывал с гостями салат есть? – хихикнула я.

– Вовсе нет, – завел было Ванька, – только…

Но договорить фразу ему не удалось, потому что мы добрели до двери черного хода и очутились перед мрачной теткой в черном шелковом платье с белым кружевным воротничком.

– Добрый вечер, – ледяным тоном сказала она, – меня зовут Наталья Ивановна. Слушайте внимательно. Выступаете в каминном зале. Вход туда через гостиную, там накрыт чай.

– Вот видишь, – шепнула я Ваньке, – а ты их сволочами назвал, нас угостят эклерчиками или другим чем, еще вкусней.

– Там на столах будут пирожные, конфеты, выпечка всякая, – словно робот вещала Наталья Ивановна, – коньяк, ликеры…

Глаза музыкантов заблестели, гитарист Костик облизнулся.

– …но не вздумайте стырить хоть крошку, – мрачно докончила Наталья Ивановна, – это не для вас положено, а для гостей.

Ванька возмущенно засопел. Мне стало смешно, Наталья Ивановна, очевидно, такая же домработница, как я, с чего бы ей гнуть пальцы перед нами?

– Наташа! – возмущенно воскликнула девушка лет двадцати, вбегая в помещение, где проводили «инструктаж». – Что за ерунду ты несешь! Это же артисты, звезды! Угощайтесь, сколько хотите! Ешьте на здоровье!

– Спасибо, – буркнул Костя, – мы не из голодного края прибыли!

– Ваше дело, конечно, Ника, – с достоинством ответила Наталья Ивановна, – я с детьми хозяина спорить не имею права, но эти, с позволения сказать, актеры такие кадры! Им только позволь – все для приличных людей приготовленное сожрут, а что не смогут, с собой прихватят!

– Нам бы в туалет пройти, – перебил прислугу Костик, – а потом переодеться надо.

– Сюда, сюда, – засуетилась Ника, – по коридорчику, там санузел для обслуги, смотрите, с нашим туалетом для гостей не перепутайте. Наемные работники пользуются тем, что за зеленой дверью, а остальные ходят вон туда, за желтую!

Я прикусила нижнюю губу, чтобы не рассмеяться ненароком. Милая Ника, не пожалевшая для людей третьего сорта, лабухов,[3] вкусных пирожных, не собиралась пускать нас в ванную, предназначенную для «чистых» посетителей.

– Хватит тут базлать, – взвился Свин, – ставьте аппаратуру, переодевайтесь – и вперед.

Целый час Рита просидела на банкетке в огромном зале, ожидая публику. В конце концов Свин не вытерпел и ушел на кухню, откуда незамедлительно послышался его громкий голос:

– И долго нам париться?

– Вам платят за час, – спокойно возразила все та же Наталья Ивановна.

– Надоело сидеть без дела!

– И что? Деньги же все равно идут, ждите. Сейчас люди отужинают и явятся.

Красный от злости Свин вернулся в каминную, огляделся по сторонам и налетел на меня.

– Ишь, расселась! А ну принеси нам кофе!

Я порысила на кухню и осторожно спросила у Натальи Ивановны:

– Извините, пожалуйста, можно кипяточку?

– Зачем? – перекосилась прислуга.

– Музыканты кофе хотят, – зачастила я, – вы не волнуйтесь, у нас все с собой, баночка растворимого напитка, сахар, одноразовые стаканчики, а вот горячей воды нет.

Наталья Ивановна указала на симпатичный ярко-оранжевый чайник.

– Умеете таким пользоваться?

– Да, да, спасибо, – закивала я, – вы очень любезны.

Домработница, не моргая, смотрела, как я, вымыв руки, раскладываю кофе по стаканчикам.

– Поднос возьми, – буркнула она, – ловчее донесешь. Вон тот, пластиковый.

Я взяла ярко-розовый поднос и спросила:

– Можно прихватить пару бумажных салфеток?

– Зачем?

– Настелю на подносик, чтобы не испачкать, вдруг кофе расплескается!

– Ну бери, – уже не таким ледяным тоном процедила Наталья.

Я напоила музыкантов, потом сложила использованную посуду в мешок, вернулась на кухню, вымыла поднос и спросила:

– А где у вас контейнер для мусора?

– Сюда сунь, под мойку. – Давайте вынесу, с какой стати вам за нами убирать.

– Оставь, по участку ходить нельзя, – протянула прислуга, – там ландшафтный дизайн, редкие растения.

Я вернулась в каминную, и тут двери, ведущие в глубь особняка, распахнулись и появилась публика: три дамы, сверкающие бриллиантами, и пятеро мужчин в безукоризненных вечерних костюмах. Женщины походили друг на друга, словно яйца от одной курицы: молодые, длинноволосые блондинки с хорошенькими мордочками глупых зайчиков. Им всем вместе, наверное, не было и шестидесяти лет. Мужчины тоже смотрелись как близнецы: полные, лысоватые, пожилые бизнесмены, мало похожие на Аполлонов и Адонисов.

– Сюрпри-из, – прочирикала самая высокая из нимф и, не удержавшись на каблуках, шлепнулась в одно из бесчисленных кресел с золочеными ножками. Мне стало понятно, что девица основательно пьяна.

– Эт-та чего будет? – спросил один из мужиков.

– Садись, Вова, – велел самый толстый, – концерт слушать станем.

– А… а, хорошо, – буркнул Вова, – клево ты, Аркашка придумал.

Компания уселась, Аркадий хлопнул в ладоши:

– Заводи, ребята.

Музыканты вцепились в инструменты, из динамиков полились звуки, Рита стала приплясывать и разевать рот.

– Вау, тащусь прямо, – завизжала одна из девок. – Начинай, девчонки!

Блондинки, все как одна хорошо поддатые, начали трясти кудрявыми головами и сучить ножками в эксклюзивной обувке. Подняться из кресел и пуститься в пляс девушкам не позволял алкоголь.

Мужики, уронив подбородки на грудь, дружно засопели, музыкальный час навеял на них сон.

– Папочка, – пришла в негодование одна из девушек и пнула Вову, – хватит дрыхнуть, зажигать надо!

Вова с трудом разомкнул веки.

– А? Что? Где?

– Давай плясать! – не унималась блондинка.

– Сейчас, киска, – попытался успокоить ажиотированную супругу муж, – минуточку, только отдохну немного.

– Нет, сию секунду хочу! – заорала капризная женушка.

И тут музыка стихла.

– Слышь, пацаны, – зевая, спросил Вова, – а вы медленное можете? Душевное, спокойное, не трень-брень, скок-поскок, а мелодичное?

– Что вы имеете в виду, – ядовито поинтересовался Костя, – Моцарта? Шопена? Шуберта? А может, фуги Баха?

– Не, – миролюбиво ответил хозяин дома, – ну вот так… э… как оно там… «Ямщик, не гони лошадей…».

Костик тихо тронул струны гитары.

– Отстой, – замотала головой киска.

– «Мне некуда больше торопиться…» – добавил Аркадий.

Костя накрыл струны ладонью.

– Нет, такое не знаем, про «торопиться».

– Эх, жаль, – расстроился Аркадий, не поняв издевки музыканта, – тогда про поезд…

– Какую? – тихо спросила Рита.

– Ну, где поезд… поезд… не понимаешь, что ли?

– «Опять от меня сбежала последняя электричка», – запел Ваня.

– Нет!

– «Поезд меня уносит, поезд меня уносит вдаль»…

– Нет!!

– Слышь, Вань, – хихикнул Костик, – тут контингент другой. Небось вот эту желают… «По тундре, по широкой дороге, где мчится поезд Воркута – Ленинград…»

– Душевная песенка, – одобрил хозяин, – прям цепляет, но я не ее хочу.

– «Постой, паровоз, не стучите колеса, – внезапно пропела я, – кондуктор, нажми на тормоза…»

– Замолчи, – топнул Вова, – терпеть ее не могу.

– Ну, поезд, поезд, – бубнил Аркадий. – Поет песню такой пацан, он, вообще-то, сам, похоже, с зоны, его там унижали, под шконки пинали, а потом он заавторитетился, и с ним даже собаки здороваться начали!

– Это кто ж такой? – растерялся Свин.

– Кит Ларусев? – предположил Ваня.

– Не, – быстро ответил Аркадий, – зеленый такой, с ушами… ну… ну… поезд!

Глаза Костика медленно расширились.

– Знаю, – подскочил он, – вот! «Теперь я Чебурашка, мне каждая дворняжка при встрече смело лапу подает!»

– Уже ближе, – кивнул хозяин, – только там про вагон.

– «Медленно минуты улетают вдаль», – запела Рита, – ну и так далее, там еще дальше есть… «катится, катится голубой вагон».

– Во, – шлепнул себя по коленям Аркадий, – она! Дальше про эскимо и день рождения!

– «Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете», – мигом сориентировался Ваня, – только это же разные песни.

– А вы их как одну спойте, – подмигнул Аркадий, – для моей любимой жены Аллочки, именинницы.

– Да, – икнула самая блондинистая блондинка, – хочу.

Рита растерянно глянула на Костика.

– Вообще-то, я слов не знаю, только обрывки.

– Ерунда, – тихо ответил гитарист, – начали.

Рита взяла микрофон и чистым, сочно окрашенным голосом завела:

– Теперь я Чебурашка, ла-ла-ла, слов не знаю, день рождения раз в году, голубой ваго-он! Катится, катится голубой вагон…

Блондинки завизжали, Наталья Ивановна, стоявшая в проеме двери, ведущей в кухню, усмехнулась, мужики начали дружно сопеть. Вдруг откуда-то сбоку понесся чистый голосок, настоящее сопрано. Неизвестная певица, нисколько не фальшивя, выводила в унисон с Ритой.

– А-а-а-а…

Я оглянулась по сторонам. Кто же это, интересно, поет? Блондинки едят пирожные, согласитесь, с набитым ртом трудно издавать даже обычные звуки, а мужчины мирно спят.

– А-а-а-а, – подпевала неизвестная личность, причем делала она это мастерски.

Чуть подучить девушку – и из нее определенно выйдет звезда, на нашей современной эстраде такой чистый голос редкость. Вон куда забралась, легко берет «верх». Свин повертел головой в разные стороны, потом глянул на меня. В его глазах застыло явное удивление. Я развела руками и показала пальцем на свой закрытый рот.

– А-а-а-а…

Музыканты тоже начали оглядываться, Рита взяла ниже, голос опустился тоже, певица «поднялась», незнакомка вторила ей.

В полном изумлении я обвела взором огромный каминный зал, ей-богу, его акустике может позавидовать Кремлевский дворец съездов, и вдруг обнаружила, кто обладает певческим талантом.

На небольшом бархатном диванчике восседала собачка, маленькая, рыженькая, лопоухая, с острой мордочкой. Ей глаза были полузакрыты, нос высоко поднят, а из горла лились просто волшебные звуки.

– А-а-а-а…

Рита тоже приметила «коллегу», в ту же секунду она осеклась, Костик перестал нащипывать гитару, Ваня захихикал.

– Давай еще, – открыл один глаз Аркадий, – мне нравится!

– Ага, – подхватил Вова, – вот это: а-а-а-а! Прямо за душу рвет!

– Мы хотим плясать! – заорали блондинки.

– Ну и пошли вон, – рявкнул Аркадий, – надоели! Желаем оперу слушать! Эй, парни, сбацайте печальное, а ты пой медленно, торжественно: а-а-а-а, мы отдыхать будем.

– Танцевать, – хныкали девушки.

– Сказано, пошли вон! – покраснел Аркадий.

– Брысь отсюда, – топнул ногой Вова, – разговорились! Бабе надо место знать!

Остальные мужчины продолжали спать, никак не реагируя на внешние раздражители.

Блондинки выпятили пухлые губки, потом встали и с самым гордым видом прошествовали к дверям. На пороге киска обернулась и прошипела:

– Имей в виду, Вовчик, тебе это будет дорого стоить!

– Ладно, ладно, – отмахнулся муж, – завтра поедешь и купишь себе брюлики, а сейчас испарись, мы отдыхать хотим.

Девицы ушли. Вова и Аркадий с наслаждением закрыли глаза. Музыканты заиграли что-то тягучее, похожее на похоронный марш. Рита собралась было открыть рот, но ее опередила собачка, решившая на этот раз выступать соло.

– А-а-а-а, – полетело под сводами зала.

– Кайф, – простонал Вова, – вот она, сила искусства, послушаешь такое и чище становишься, лучше…

Рита отошла в сторону и села на банкетку.

– А-а-а-а, – выводила собачка.

Понимая, что сейчас захохочу во весь голос, я сбежала на кухню и спросила у Натальи Ивановны:

– Можно я тут посижу? Тихонько, там концерт идет.

– Надо же, – вдруг улыбнулась прислуга, – с чего бы это Лапа завыла? Она такое впервые проделывает. До сих пор, кто ни приходил, молчала, а тут – нате, заливается как соловей! А вы кем у них работаете? Танцуете или поете?

Я улыбнулась.

– Я не творческий человек, разрешите представиться, Таня, домработница Глафиры.

Лицо Натальи Ивановны приняло человеческое выражение.

– Зови меня Наташей, – совсем другим тоном сказала она, – еще поспорить можно, кто из нас более творческий: мы или они! Знаю ихнюю кухню, сплошной обман! Голосов никаких, одна аппаратура. А суп-то так просто не сварить, вдохновение нужно. Ну-ка, попробуй мой кофе.

Я взяла протянутую чашку, отхлебнула и совершенно искренне воскликнула:

– Восторг! Там кардамон, корица и чуть-чуть какао!

– Угадала, – прищурилась Наташа, – между прочим, никто рецепта не знает!

– Вы так профессионально говорите об уловках шоу-бизнеса, – решила я польстить женщине.

Наташа скривилась:

– Да уж, насмотрелась. Одно время я работала у дамы, которая пыталась стать певицей, у меня с тех пор просто аллергия на этих кривляк.

– Что, такая противная хозяйка попалась?

Наташа закатила глаза.

– Да уж! Тесен мир, плюнь – и попадешь в знакомого!

– Вы о чем?

Домработница нахмурилась.

– Так продюсер, который сейчас с вами приехал, Свин, с ней работал. Я-то мужика сразу узнала, хоть он и закабанел окончательно, жрет небось много. Ну да он всегда горазд на это был, мастер спорта по хаванью. Меня Свин, конечно, не признал, оно и понятно, кто же на горничную смотрит. Да и изменилась я, волосы остригла, покрасилась в темный цвет, неудачно вышло, теперь старше кажусь. Я, когда услышала, что хозяйку Глафира поздравлять приедет, прямо передернулась вся. Вы пришли, а я смотрю и жду, ну где же эта сучка Настя!

– Звягинцева? – подскочила я.

– Ты ее знаешь? – фыркнула Наташа. – Скажи ведь – она пакостница!

Я схватила Наталью за рукав:

– Вы долго с ней работали?

– Долго с такой и святая не выдержит.

– А все же?

– Месяца три-четыре, нет, полгода, потом хозяина убили, а она смылась, – выпалила Наташа, – представляешь, она меня звала «чмо»! «Эй, чмо, бегом сюда, постирай мне колготки!» Я, правда, вначале терпела, у меня мама парализованная лежала, после инсульта, деньги нужны были жутко! Поэтому и молчала. Сначала думала, привыкну. А еще надеялась, что Настя в конце концов устыдится и поймет, что нельзя человека, который тебе прислуживает, унижать! Но нет! Горбатого могила исправит.

– Ну ты нас тоже не лучшим образом встретила, – не утерпела я, – «пирожные не берите, они для людей»!

– Ага, – кивнула Наташа, – я прямо сатанею, когда кривляк-певцов вижу. Вот до какой степени меня Настька достала, ей-богу. А ведь она мне благодарна должна быть, ой как благодарна!

– За что?

– Да так, – загадочно ответила Наташа, – может, испортить сейчас Свину малину? Подойти к нему да шепнуть: «Приветик, не узнаешь, котик? Я – та самая… Наташка-чмо! Мне есть что рассказать про смерть Лавсанова, много интересного, много! Плати, голубок, а то разину ротик». Только он не испугается.

У меня закружилась голова.

– Почему? Если ты и впрямь знаешь нечто этакое…

– Не испугаю я его, – повторила Наташа, – а уж очень ему насолить хочется!

– Могу помочь, – скрывая радость, заявила я.

– И каким же образом? – кисло спросила она. – Собираешься пургена ему в чай подсыпать? Приятный пустячок, но я хочу ему капитально наподдавать, за чмо. Лучше бы нам сегодня не встречаться, я уже пережила обиду, забыла немного, а увидела эту рожу, опять все всколыхнулось. Прямо урод! Впрочем, ты тоже за чужими грязь убираешь и должна меня понять! Отомстить хочу! Жутко! До дрожи!

Наташа отвернулась к окну и трясущимися пальцами стала приглаживать волосы.

– И ведь могу! Такое про него знаю. Зря эта мразь живет спокойно.

Я обрадовалась. Вот хорошо! Не придется подсыпать Свину в еду снотворное, выкрадывать у него ключи и обыскивать чужую квартиру. Сейчас Наташа расскажет мне кое-что, и, вполне вероятно, этой информации хватит, чтобы запугать Свина. Честно говоря, мне совершенно не нравится идея Ирины получить миллион путем шантажа, но, похоже, иной дороги нет.

Я спросила Наташу:

– Правда хочешь ему отомстить?

Горничная кивнула:

– Очень.

– У меня есть возможность помочь тебе.

– Каким образом? – удивилась она.

– Понимаешь, я пишу статьи в желтую прессу, под псевдонимом, конечно. Могу и про Свина накропать, если расскажешь что-то интересное!

Наташа выпятила нижнюю губу, стала накручивать прядь волос на палец, было видно, что ее терзают сомнения.

– Представляешь, – подлила я масла в огонь, – мы ославим Свина на всю Россию, подпортим ему бизнес.

– Ладно, – кивнула Наташа, – только никаких диктофонных записей, а ну покажи, что в джинсах прячешь.

Я быстро вывернула карманы.

– Видишь, пусто.

– И еще имей в виду, – протянула домработница, – имени моего не упоминай, если напишешь, что от меня информация исходит, мигом отопрусь и в суд на газету подам, выкручивайся как хочешь!

– Согласна, – кивнула я, – рассказывай быстрее, пока там концерт идет!

ГЛАВА 16

Наташе не слишком-то повезло с самого детства. Отца она не знала, мама пила горькую, поэтому девочка с года была предоставлена самой себе. Большинство детей из так называемых неблагополучных семей, не имея перед глазами нужного примера, начинают с ранних лет прикладываться к бутылке и очень быстро спиваются. Но Наташа оказалась иной, ей хотелось чего-то достичь в жизни, добиться материального благополучия, например, купить машину. Лежа ночью на продавленной раскладушке, под вытертым до дыр тонюсеньким байковым одеяльцем, девочка мечтала: вот она на своей личной «Волге» заруливает в родной двор. Бабки-сплетницы просто падают с лавочек, а соседки-одногодки разевают рты. Небрежно вертя в руках колечко с ключами, Наташа идет к подъезду, а вслед ей несется восторженный шепоток местных кумушек:

– Вот вам и дочка пьяницы! Выбилась в люди, на «Волге» раскатывает!

Ни о каком институте Наташа не думала, перебирала в уме рабочие профессии. Сначала пошла на завод, потом год училась на штукатура, но ей нигде не нравилось. Грязно, шумно, мало платят.

Но вскоре судьба повернула к ней свой сияющий лик. Однажды Наташа пошла в магазин и увидела упавшую пожилую женщину. Наташа – девушка жалостливая, поэтому бросилась к несчастной, помогла подняться, довела бабусю до дому и донесла ее сумку.

Старушка пригласила добрую самаритянку попить чайку. Наташа заколебалась и… согласилась. С тех пор ее жизнь резко изменилась. Бабуля оказалась хорошо обеспеченной женой академика, и ей требовалась домашняя работница.

С тех пор прошел не один год. Хозяйка умерла, но перед смертью пристроила Наташу к своей знакомой, та уехала в Израиль, передав честную, старательную, аккуратную домработницу Сергею Лавсанову.

Бизнесмен не был женат, изредка в его доме появлялись девушки, но надолго они не задерживались. Проходила пара недель, и очередная куколка исчезала, освободив место следующей. Наташу хозяин уважал, платил ей очень хорошо, никогда не проверял счета и не придирался. Один раз, правда, случилась большая неприятность. Из кабинета Лавсанова исчезла крупная сумма денег, которую Сергей держал в письменном столе.

Наташа, перепугавшись до смерти, бухнулась хозяину в ноги.

– Уж простите, – зарыдала она, – понимаю, что не на кого думать, кроме как на меня! Я убираю везде, в кабинет захожу и про деньги знаю, в какое место положили, видела. Только не брала я их. Если не доверяете, выгоните меня вон, но милицию не зовите, посадят ведь!

Сергей неожиданно улыбнулся:

– Иди завари мне чай! Я тебя не виню.

– Спасибо! Ей-богу, это не я!

– Принеси чаю, – слегка обозлился Лавсанов.

Наташа быстро исполнила просьбу и вновь завела:

– Здоровьем клянусь, это не я.

– Знаю, отстань.

– В жизни чужого не взяла!

– Пошла вон! – вышел из себя Сергей.

– Ой, – схватилась за сердце прислуга, – вы меня рассчитываете? Христом богом молю…

– Никто тебя не увольняет, – заорал всегда сдержанный Лавсанов, – уймись! Это не я чихнул вам на лысину.[4]

– Чихнул на лысину? – изумилась Наташа.

– В библиотеке есть Собрание сочинений Чехова, – засмеялся Сергей, – ты бы почитала вместо просмотра сериалов.

– Так вы не сердитесь? – Наташа упала на колени.

Лавсанов нахмурился, потом сказал:

– Ладно, понимаю, ты не угомонишься и доведешь меня до инфаркта. Ты хорошая домработница, по нынешним временам это редкость, мне не хочется с тобой расставаться. Пошли, покажу тебе кое-что.

Еле живая от пережитого, Наташа поднялась вместе с хозяином в кабинет. Там Лавсанов включил компьютер и велел: «Смотри».

Изумленная домработница увидела на экране… рабочую комнату хозяина, пустую. Потом вдруг картинка ожила, распахнулось большое окно, и через него из сада влез человек в форме. Он быстро подошел к письменному столу, выдвинул ящик, оглянулся, вытащил пачку денег, сунул ее за пазуху и пошел назад, на секунду крупным планом возникло его лицо. Наташа ахнула:

– Это же Петя! Охранник, который ворота при въезде в поселок открывает.

– Верно, – кивнул Лавсанов, – я, естественно, сразу увидел, кто вор, и ни на минуту про тебя не подумал.

– Но… как… откуда? – стала заикаться Наташа.

– В доме повсюду камеры, – усмехнулся Лавсанов, – чтобы я мог контролировать прислугу, поняла? Ни в чем плохом тебя не подозревал, но порядок есть порядок, я никогда бы ничего не рассказал, но ты меня слезами замучила. И потом, твою репутацию камера спасла. Представляешь, что бы я подумал, не имея этой записи? Заподозрить секьюрити, стоящего у ворот, никому и в голову не придет. Сразу бы на тех, кто в доме работает, подумал. Окна подсоединены на пульт, а сигнала о взломе не поступало, следовательно, – вор свой. Знаешь, почему не звенело у охраны?

– Не-ет… – совершенно ошарашенно протянула Наташа.

– Так Петр сам сигнализацию отключил и помчался в мой дом, – пояснил Лавсанов. – Помнишь, мы ведь его вызывали, когда ты стекло случайно разбила? Новый датчик парень ставил и углядел, где деньги, я при нем достал их, приятелю в долг давал. А потом он придумал хитрый план, тебя виноватой хотел сделать. Конечно, это моя беспечность, но охранника я не опасался.

Наташа перекрестилась, и жизнь в доме снова вошла в свою колею, а потом у Сергея появилась новая любовница – Настя Звягинцева.

Очередная пассия хозяина абсолютно не понравилась Наташе. Во-первых, она никак не могла понять, сколько же лет девице. Та утверждала, что ей двадцать пять, и Сергей верил пронырливой киске, но у Наташи роились подозрения. Порой Настя вела себя совсем как хорошо пожившая, прожженная баба. Правда, фигура у нее была идеальная, лицо практически без морщин, но глаза говорили о зрелом возрасте. Еще Настя казалась ей неискренней, приторно-вежливой и показушно влюбленной в Лавсанова.

«Ничего, – думала Наташа, прислуживая противной девке, – скоро от тебя тут и запаха не останется. Чай, не первая такая, навидалась я всяких».

Но неожиданно Сергей привязался к Насте, прошел месяц, второй, третий. Звягинцева стала чувствовать себя в шикарном доме полноправной хозяйкой, а потом она решила стать певицей, и появился Свин.

Сергей уезжал из дома рано, возвращался за полночь. Бизнес требовал присутствия хозяина постоянно, и у Лавсанова совсем не оставалось свободного времени. Для своей любовницы он оборудовал на месте бильярдной студию, и туда стали приезжать музыканты.

Наташа только вздыхала, глядя, как плохо воспитанные парни топчут грязными кроссовками элитный наборный паркет и плюхаются в истертых джинсах на дорогую мягкую мебель, сделанную по специальному проекту. А еще они пили хозяйский коньяк, курили сигары Сергея и вообще вели себя развязно.

Один раз Наташа не выдержала и сказала Свину:

– Вы бы хоть ноги обтрясли чуток, вон какие ошметки грязи с подошв валятся!

– Молчи, чмо, – рявкнул продюсер, багровея, – будет мне тут всякая шваль замечания делать!

– Возьми тряпку и вымой, дрянь, – заорала Настя, услышавшая замечание, – живо, ишь, распустила язык! Завтра же велю Сереже вон гнать нахалку! Тебе деньги за уборку платят, а не за замечания хозяевам.

Внезапно Наташа обозлилась.

– Хозяин тут – господин Лавсанов, – высоко подняв голову, ответила она, – это он мне дает зарплату, причем очень хорошую, я служу тут не первый год. А вы кто? У Сергея Григорьевича бабы потоком через спальню текут. С какой стати мне вас слушаться, сегодня вы есть, а завтра нет!

Свин на секунду замер с открытым ртом, а потом со всего размаха отвесил Наташе пощечину. Настя, завизжав, тоже накинулась на обидчицу, но домработница увернулась, убежала и заперлась в своей комнате.

Наружу она вышла лишь на следующее утро, когда утих скандал, устроенный Настей любовнику. Сергей позвал к себе Наташу и заявил:

– Ты теперь убираешь мой кабинет, спальню, библиотеку и следишь за гардеробом. Остальное будет делать другая прислуга.

Наташа молча кивнула, а к вечеру в доме появилась тихая, незаметная Таня Рыкова. Первый месяц Наташа не разговаривала с Таней, а та, опустив глаза, тенью шмыгала по первому этажу и студии, прислуживая Насте и убирая за музыкантами. При виде Наташи вторая горничная бледнела и, прошептав: «Простите», вжималась в стену, стараясь стать практически незаметной.

Было понятно, что новенькая до одури боится Наташу. И еще она раболепно сгибалась перед Настей, смотрела на Звягинцеву с таким обожанием, что Наташе стало жаль дурочку. Впрочем, с неменьшим восторгом Таня бросалась выполнять и указания Лавсанова. Слова «хозяин сказал» она произносила с благоговением. Вскоре Наташа изменила свое отношение к Тане, поняла, что та ничего в жизни слаще морковки не ела. А потом Звягинцева начала петь в концертах, Таня и Наташа стали коротать вечера вдвоем, и Рыкова внезапно рассказала о себе.

Вот тут Наташе стало ее по-настоящему жаль. Бедная, затюканная отцом – дебоширом и пьяницей девушка. Наташа сама провела детство около обнимающейся с бутылкой мамы и знала, что за счастье жить рядом с алкоголиком.

– Это ужасно, – внезапно вырвалось у меня, – постоянно находишься в страхе, ждешь, когда ключ в замке повернется, и задаешься вопросом, какой он явится. Совсем плохой или еще ничего. Это изматывает хуже скандалов!

– Сама небось с пьяницей живешь, – покачала головой Наташа, – гони его в шею! Имей в виду, все они захребетники.

Я прижала к груди внезапно онемевшие руки. Похоже, в моей жизни был опыт тесного общения с алкоголиками. Господи, кажется, постепенно начинаю узнавать о себе все больше и больше. Я увлекалась детективами, похоже, обожала Арину Виолову, училась музыке, любила животных, а теперь еще у меня и выпивоха в анамнезе. Надо спросить у Ирины, кто у нас в роду якшался с бутылкой: папа или мама?

В общем, жизнь в коттедже постепенно наладилась. Таня перестала бояться Наташу, а та больше не злилась на Настю, пришлось примириться и с тем, что малоприятная Звягинцева теперь полноправная хозяйка дома. Только приезды Свина нарушали статус-кво. В присутствии продюсера Настя делалась неуправляемой и хамила Наташе по полной программе. Сам же Свин прислугу иначе чем «эй, ты» и «чмо» не величал. Ему доставляло радость видеть, как домработница сначала свирепеет, а потом начинает плакать.

Сообразив, что Семен специально обижает ее, Наташа стала держать себя в руках и на все придирки Свина спокойно отвечала: «Слушаю! Как изволите! Что пожелаете?»

Теперь уже Свин начинал злиться, натолкнувшись на каменную стену равнодушия, сквозь которую не проникали брошенные им бранные слова. Поняв, что сумела переиграть продюсера, Наташа удвоила осторожность и ни разу не дрогнула, не крикнула, не дала повода пожаловаться на нее Лавсанову. Даже когда продюсер столкнул локтем со стола стакан с чаем и горячая жидкость вылилась на ногу Наташе, она не зарыдала. Настя поняла, что Свин переборщил, и бросилась к прислуге, восклицая:

– Господи! Это же так больно! Он случайно!

– Да, – сдерживая слезы, кивнула Наташа, – можно я отойду, обработаю ожог?

– Конечно, конечно, – закивала Звягинцева, – ложись отдыхай, Танька уберет. – Время лишь семь часов, – напомнила Наташа.

– Все, – засуетилась Настя, – твой рабочий день окончен.

Наташа взяла в аптечке мазь, наложила толстым слоем на красную кожу, надела носки и легла. Неожиданно ее свалил сон.

Проснулась она около одиннадцати вечера, нога болела нестерпимо, очевидно, мазь не помогла. Вспомнив, что в кладовке, где хранятся продукты, есть запас лекарств, Наташа, хромая, доползла до кухни, открыла дверь и вошла в чулан. Впрочем, чулан не совсем верное слово, это была большая комната, в которой на стеллажах хранилась уйма вещей. Тут стояли банки с компотами, соленьями и вареньем, консервы из овощей, пакеты с крупами. Еще здесь имелся шкаф для вина, морозильник и всякая ерунда типа аптечки, тут же хранились рулоны туалетной бумаги, салфетки, электролампочки и прочая чепуха, столь нужная в быту.

Наташа стала рыться в ящичке в поисках какого-нибудь средства, чтобы унять боль в обожженной ноге.

Внезапно на кухне послышался шум.

– Скот, – произнес Лавсанов.

– Серега, ты что? – забубнил Свин.

– Положи на место, – рявкнул хозяин, – верни по-хорошему!

– Я ваще ничего не пойму! – воскликнул Свин.

– Где орел? – спросил Сергей.

– В сейфе, – вклинился в разговор голос Насти, – где ж ему быть?

– Вот что, голубки, – жестко заявил Лавсанов, – верните орла по-хорошему, и разбежимся без проблем. Я, памятуя о прежних отношениях, шум поднимать не стану. Орел не мой, он принадлежит Роману Кнутову. Я тебе, Настя, об этом говорил, лучше его верните.

– Сережа! Ты… – завела было Звягинцева.

– Не начинай, – оборвал ее любовник.

– Ваще, – заныл Свин, – какой, блин, орел? О чем речь? Никак не врублюсь!

– Пошел вон, сукин сын, – ответил Лавсанов, – прикидываешься одуванчиком? Хочешь объяснений! Ну, получи!

Наташа, трясясь от страха, стояла, прижав к себе коробку. Потом она подошла к двери кладовки, чуть-чуть приоткрыла ее и одним глазом стала наблюдать за происходящим.

Лавсанов облокотился о мойку и, с презрением глядя на Свина и Настю, заговорил. Наташа с трудом понимала, что происходит. Но когда суть дела стала ей ясна, домработница чуть не завизжала от радости, похоже, сладкую парочку выгонят сейчас вон.

У Лавсанова имелся друг, некий Роман Кнутов. Наташа никогда не видела этого парня и впервые слышала его имя. Но сейчас Сергей говорил о Кнутове, как о лучшем приятеле. Так вот, Роман отдал Сергею на хранение очень ценную вещь, которую Лавсанов называл орлом. Отчего Кнутов не положил сокровище в банк, по какой причине не захотел хранить его у себя дома, Лавсанов не объяснил. Естественно, орел лежал в сейфе. Сергей изредка проверял его наличие. Сегодня, решив в очередной раз удостовериться, что ценность на месте, Лавсанов не нашел раритет. И теперь он требовал:

– Верните орла и, возблагодарив меня за доброту, убирайтесь вон!

– Сбрендил! – закричала Настя. – Мне-то он зачем?!

– Верни его!

– Я тут ни при чем. Если Свин спер, то какой с меня спрос?

– Я даже не ходил наверх, – замахал руками продюсер, – и ваще, я не в курсах, что ты где хранишь. Ну сам подумай, я Настю раскручиваю, мне охота ее звездой сделать, ты бабки даешь, ну кто станет рубить сук, на котором сидит?

– Ты, – спокойно прервал его Сергей, – и она! Вы оба! Если сейчас не отдадите, конец вам. Я точно знаю, что его вы взяли.

– Да? Откуда же? – прищурилась Настя.

Наташа, вспомнив про видеосъемку, замерла в радостном предвкушении. Вот сейчас Лавсанов скажет про камеры и выгонит наглецов вон.

Но Сергей лишь улыбнулся:

– Знаю, и все.

– Глупости, – топнула ногой Настя, – ты слишком много вина выпил, вот и несешь чушь. Орел на месте.

Лавсанов покраснел:

– Можем вместе подняться в кабинет и посмотреть, сейф пуст.

– Прислуга сперла, – быстро сказал Свин, – больше некому.

– Нет. Они вне подозрений. Это ты подсмотрела код, я часто при тебе в сейф лазил.

– Ага, меня-то обвиняешь, а свою сучку Наташку… – завела было Настя.

Тут Сергей отвесил любовнице пощечину. Настя взвизгнула и вцепилась ему ногтями в лицо, началась драка. Наташа зажмурилась, больше всего ей хотелось испариться из чулана, но она боялась выйти и теперь стояла с закрытыми глазами. Некоторое время на кухне раздавался визг Звягинцевой и мат дерущихся мужчин. Потом вдруг стало тихо, так пронзительно, что Наташа открыла глаза и сквозь все ту же щель увидела жуткую картину.

ГЛАВА 17

Лавсанов лежал на полу, чуть поодаль валялся длинный нож, испачканный чем-то темно-красным. По светло-серой рубашке Сергея медленно расплывалось бордовое пятно, Свин и Настя, тяжело дыша, жались к буфету.

– Что делать? – еле слышно спросила Звягинцева.

Свин качнулся из стороны в сторону.

– Бежать быстро, через заднюю калитку.

– Куда?

– Ну… ко мне.

– Идиот! Нас же сразу найдут!

– И что? – возразил Свин. – Скажем, что уехали из поселка рано утром и не возвращались.

– Ничего не выйдет, – парировала Настя, очевидно, она сохранила более трезвую голову, чем деморализованный продюсер, – включи соображение! Да охрана видела, как мы приехали. И потом, через заднюю калитку лишь пешком уйти можно. Нет, следует что-то другое придумать!

– Господи, – задергался Свин, – вот ужас-то! Кошмар! Тюрьма!

– Заткнись! – рявкнула Настя.

Наташа стояла в чулане ни жива ни мертва. Только сейчас до нее дошло, что Свин и Настя убили Сергея. Первым желанием домработницы было вылететь и заорать: «Я все видела! Сейчас вызову милицию!» – но, поняв, что за ними наблюдал ненужный свидетель, Настя и Свин попросту придушат Наташу, им терять теперь нечего.

Пока несчастная домработница соображала, как поступить, Настя воскликнула:

– Знаю! Ты побудь тут.

– Что придумала, говори, – прохрипел Свин.

– Нас никто не видел, – напомнила Настя, – в доме никого нет.

– А поломойки?

– Наташка дрыхнет, – пожала плечами Настя, – ты же ей ногу обварил, а Танька… Ладно, погоди тут!

Свин остался у трупа. Некоторое время он стоял молча, потом подошел к Сергею, аккуратно засунул руку ему в карман брюк, вытащил портмоне, выудил оттуда деньги и сунул кошелек на место.

Бедной Наташе деваться было некуда, пришлось ждать, как станут разворачиваться события дальше.

Наконец Настя вернулась, вместе с ней шла Таня.

– Ой, – воскликнула прислуга, – господи!

– Значит, помнишь, да? – спокойно сказала ей Настя. – Ты сейчас берешь этот ножик и бежишь по дороге к домику охраны с криком: «Кто-нибудь, помогите!»

– Вообще-то, мне страшно, – поежилась Таня.

Настя схватила домработницу за плечи и встряхнула.

– Очнись! Я же расписала тебе, что будет! Найму лучшего адвоката, в тюрьму ты не попадешь, полежишь некоторое время в клинике, и все. Это просто больница, врачи, медсестры, таблетки. А за такую ерунду получишь квартиру и кучу денег.

– Страшно мне, жутко! – тряслась Таня.

– Чушь, – фыркнула Настя, – на вот еще.

Быстрым движением Звягинцева сняла с пальца кольцо с крупным бриллиантом, потом, поколебавшись секундочку, вынула из ушей сверкающие сережки и протянула драгоценности Тане:

– Бери.

Девушка машинально сунула бриллианты в карман.

– Вдруг я не справлюсь, – протянула она, – спросят меня в милиции чего, а я не отвечу.

– Ерунда, – решительно заявила Настя, – тверди одно: хозяин начал приставать, домогаться меня, я стала сопротивляться и нечаянно его ножиком ткнула. Все, стой на своем: ничего не помню, в глазах было темно. И все время знай: у тебя будут временные неприятности, совсем чуть-чуть, зато потом ты получишь квартиру и деньги.

– Я тебя звездой сделаю, – ожил Свин, – ей-богу, затмишь Пугачеву, знаешь, сколько она бабок имеет!

Обработка Тани продолжалась довольно долго, наконец она согласилась.

– Мы пойдем в комнаты, – быстро сказала Настя, – сделаем вид, что спим, пусть нас охрана разбудит. Я потом скажу, что Свин приехал в гости и заночевал. А ты выжди тут пару минут и беги. Давай бери ножик-то, бери.

Таня подобрала кухонный нож. Свин и Настя мигом испарились. Наташа выскользнула из чулана.

– Не смей! Немедленно положи орудие убийства на место и иди к охране. Расскажи, как тебя подкупали.

Таня вздрогнула:

– Нет, я поступлю по-ихнему.

– С ума сошла!

– Мне квартира нужна и деньги. А еще Семен обещал звездой меня сделать!

– Ты дура! Ладно, я сама на пост смотаюсь.

Таня схватила Наташу левой рукой за плечо, продолжая сжимать в правой нож, она зашептала:

– Натуся, не лишай меня счастья. Сейчас менты придут, дом опечатают, и куда я потом пойду! Домой? К отцу, который снова бить меня начнет? А так через пару месяцев я получу все, о чем мечтала. Ну какое тебе дело, а?

– Настя тебя обманет!

– Нет, она меня из грязи вытащила, хозяйка не такая, это у тебя с ней нестыковка вышла.

– В тюрьму сядешь!

– Что ты! Настя обещала меня в клинику устроить.

В глазах Тани была такая надежда, что Наташа пробормотала:

– В конце концов, это твое дело.

– Спасибо, – кивнула Таня, – ты ступай к себе и сделай вид, что спишь.

Наташа замолчала и включила чайник.

– Знаешь, чем дело кончилось?

– Догадываюсь, – ответила я, – ничем хорошим!

– Вот-вот, – кивнула домработница. – Таню запихнули в дурку, она там по сию пору парится. Настя быстренько смылась, где теперь она живет, чем занимается, я понятия не имею. А Свин на коне, похоже, с деньгами, причем огромными. Сейф в кабинете после смерти Сергея оказался пустым, ничего ценного в нем не нашли. Хотя у Лавсанова много чего имелось: одних запонок с камнями и зажимов для галстуков было штук двадцать. Но ничего не обнаружили, вот так.

– И ты не сказала милиции про кражу?

Наташа вздохнула:

– Нет.

– Но почему?

Домработница насупилась:

– Ну… не хотела Таньке малину портить. Вдруг я ошиблась и ей в самом деле бы куча всего обломилась? Маловероятно, конечно, но могло так случиться. А потом…

Наташа замолчала.

– Продолжай, пожалуйста, – поторопила я ее.

– Я испугалась, – нехотя произнесла Наташа. – Что я в жизни умею? Только на людей работать. И кто меня к себе в дом возьмет, если в деле об убийстве замешана буду?

– Так ведь ты лишь свидетель!

– Это самое плохое для нанимателя.

– Но почему же?

– Значит, я не умею язык за зубами держать, – объяснила Наташа, – хорошая горничная вообще ничего не видит и не слышит, кроме указаний хозяина. Что в семье происходит, не ее дело, она должна помалкивать. Вот я и отвечала на все вопросы ментов: «Извините, обожгла ногу и свалилась в кровать. Когда засыпала, все нормально было».

– Ты спасала Свина и Настю…

– Нет! О себе в первую очередь подумала, – горько сказала Наташа, – на хорошее место потом пристроилась, сюда, в Алискино. Только меня совесть мучить начала. Прикинь, Танька пару раз приснилась. А все из-за фильма.

– Какого?

– Да вон, – Наташа ткнула пальцем в яркие коробочки, лежавшие на подоконнике, – хозяева понакупят роликов, сами поглядят, потом нам отдают. Ну и попалась мне лента про то, как люди в дурке живут! Вот где кошмар-то! И начала мне Таняха сниться. То ее к кровати привязывают, то насилуют, то бьют…

Уставившись в окно, Наташа стала изливать душу. Муки совести терзали ее и перед Новым годом стали просто невыносимыми. Желая избавиться от кошмаров, Наташа попросила своего нового хозяина, бизнесмена:

– Не могли бы вы мне помочь?

– Давай, воркуй проблему, – ухмыльнулся тот и полез за кошельком.

– Нет, нет, – остановила его порыв Наташа, – дело в другом. У меня подруга оказалась в спецклинике, родственников она не имеет, адресок бы узнать…

– «Дачку» притащить хочешь? – догадался бизнесмен.

– Да, и поговорить нам надо.

– Говно вопрос, – усмехнулся работодатель, – это как два пальца об асфальт.

Через три дня Наташа очутилась в Малине.

– Где? – перебила я домработницу. – Малино?[5]

– Ну да, – кивнула рассказчица, – Таню туда определили. А что?

– Да нет, ничего, – пробормотала я, вспоминая, что Ира называла другой адрес, – просто мне смешным показалось слово – «Малино». – На мой взгляд, ничего веселого, – с тяжким вздохом констатировала Наташа, – страшное место. Вроде чисто кругом, ремонт сделан, а давит, просто ложится на мозги камнем тамошняя обстановка.

– Вы поговорили с Таней?

– Нет.

– А почему?

Наташа включила чайник.

– Она ко мне не вышла, отказалась от свидания. Передачу взяла, велела сказать спасибо и что живет нормально, записочку написала, да… написала…

– И что в ней было? – заинтересовалась я.

Наташа молча налила нам кофе.

– Что было… Три фразы: «Спасибо за вкусное. Обо мне не беспокойся, все хорошо, жить везде можно. Так мне и надо». Я вообще спать перестала, ворочаюсь, ворочаюсь… Поговорить не с кем.

Она замолчала. Из гостиной доносились разухабистые звуки музыки, топот, гиканье. Очевидно, блондиночки все же не дали своим несчастным мужьям тихо подремать после обильных возлияний и заставили бедных толстяков пуститься в пляс. Но в кухне, даже несмотря на то, что голос Риты проникал сюда, было очень тихо, словно в крематории в тот момент, когда смолкает похоронная мелодия и гроб с легким шуршанием уезжает в никуда.

– Я больше не могу так, – призналась Наташа, – просто съела себя! Сделай одолжение, съезди к Тане, за мой счет, конечно, оплачу тебе услуги и дорогу. Может, она с незнакомой женщиной поговорит!

– Навряд ли.

– Ну тогда соври, что тебя Настя послала! Тогда она точно клюнет.

– Но зачем мне ехать в Малино? Если хочешь искупить вину, ступай в милицию и расскажи правду, хотя… Кто ж тебе поверит? Этак всякий может бог знает что натрепать.

Наташа переменилась в лице.

– Доказательство есть! Помнишь, я говорила тебе про пленку, ну, про запись, которую в доме Лавсанова вела камера? Настя и Свин понятия не имели, что их действия фиксируются.

– И что, милиция не изъяла это вещественное доказательство?

– Я их опередила, – помотала головой Наташа, – когда Таня побежала к охранникам, я проникла в кабинет хозяина и быстро вытащила пленку. Он же мне все показывал, я тебе говорила уже. Сергей потом просматривал материал на мониторе, информация сохранялась на жестком диске. Я ее переписала на кассету и с собой взяла. А на диске все стерла. Да, по-моему, менты ничего не смотрели особо, Таня ведь призналась в убийстве.

– Ты умеешь пользоваться компьютером? – я с уважением посмотрела на собеседницу.

Та, слегка порозовев, ответила:

– Дело нехитрое, у меня ноутбук есть, самый недорогой купила, люблю по ночам в Интернете бродить, здесь в доме выделенная линия есть, хозяин разрешил подключиться.

– А почему Настя и Свин не заметили камеры? – спросила я. – Так это была крошечная аппаратура – шпионское оборудование, очень хорошо замаскированное. Хозяин не хотел, чтобы кто-то об этом знал, – объяснила Наташа.

– Так в чем дело! – подскочила я. – Отнеси эту пленку в соответствующие органы, Таню освободят, а у тебя совесть успокоится.

Наташа взяла со стола зубочистку, разломала ее на мелкие кусочки и сказала:

– Бо


Источник: http://e-libra.ru/read/154386-kamin-dlya-snegurochki.html


Закрыть ... [X]

Детский портал Солнышко для детей и любящих их взрослых Открытки с юбилеем маме от дочери на

Стих про белого мишку Стих про белого мишку Стих про белого мишку Стих про белого мишку Стих про белого мишку Стих про белого мишку